— Их больше нет. Мне больше не нужна такая одежда.

Повисло мгновение тишины, возможно, фатальное сжатие когтистой ладони Натта на тонкой кружевной сорочке.

— Почему же не нужна? — требовательно спросил он. — Что согревает тебя, когда ты выходишь из дома?

Элла снова неловко пожала плечами, поморщившись при виде рядов платьев перед собой.

— Я больше не выхожу, — сказала она. — Не в таком смысле. То есть, всю работу в саду и покупки делают слуги, я путешествую в отапливаемой карете, а солнце и ветер действительно очень вредны для волос и кожи, особенно когда хочешь выйти замуж за лорда, как того желал папа, так что…

Слишком поздно она захлопнула рот — с какой стати, во имя всех богов, она говорит подобные вещи орку, который в данный момент её похищает, — но было уже поздно, потому что брови орка уже сошлись на переносице в явном замешательстве.

— Я скорбел, узнав о твоём отце, девочка, и мне жаль, что тебе пришлось пережить эту боль. Но, — его голос стал жёстче, — разве ты не бродила часто, не скакала верхом и не играла вместе со своим отцом? С чего бы ему желать, чтобы ты лишилась этой радости после его смерти?

Воспоминания вспыхнули в мыслях Эллы, слишком яркие и живые, и всё ещё до боли горько-сладкие. Ты заслуживаешь этого, девочка моя, говорил он с таким теплом и гордостью на обветренном лице. Я знаю, это тяжело, но твоя мать права, вот увидишь. Лучше делать, как она говорит, чтобы ты стала своей. Только представь: моя родная дочь — настоящая, прекрасная леди.

Элла уставилась моргающими глазами на ряд прекрасных тканей и кружев и набрала в грудь воздуха.

— Он желал для меня этого будущего больше всего на свете, — сказала она; её голос лишь слегка дрогнул. — Он хотел, чтобы я заставила его гордиться мной. Чтобы я стала своей.

Но Натт лишь зарычал — глубокий звук неодобрения в его горле.

— Выходит, чтобы стать своей, ты больше не должна говорить? — рявкнул он. — Или ходить? Или бегать? Или лазить по деревьям? Ты больше не должна встречаться со своим собственным лесом? Что это за безумие, женщина?

И прежде чем Элла успела подумать или отреагировать, Натт схватил её за руку, задрал рукав ночной сорочки, а затем перевернул её руку один раз, другой, почти так, словно и вправду видел её впервые. А затем он осторожно опустил её руку обратно, его губа скривилась в нескрываемом отвращении.

— Тебя сделали слабой в угоду этим глупым мужчинам, — сухо сказал он. — Так не должно быть, девочка.

Элла, казалось, не могла найти, что на это ответить — это был просто абсурд, что Натт стоял здесь и осуждал её, когда он сам только что угрожал убить её, — но затем он выудил что-то из-за всех её нарядов; что-то, что её дальняя двоюродная тётка Маура прислала ей в подарок. Уродливый, мешковатый твидовый костюм-платье, исключительно практичный и настолько глубоко немодный, что он буквально оскорблял взгляд Эллы.

— Ни в коем случае, — отрезала Элла. — Я не надену эту вещь на людях, я отказываюсь…

Но тут, без малейшего предупреждения, рука Натта протянулась и схватила прядь её волос. И пока сердце Эллы, казалось, подпрыгнуло к самому горлу, его вторая рука щёлкнула когтями, высекая из них искры в тусклом свете.

Значит, он тоже об этом думал. И это была угроза, но всё же не совсем; она захватила Эллу целиком в это запутанное, искажённое мгновение. И если бы он поднёс её волосы к своему лицу, если бы он улыбнулся ей так, как тогда, от одной только этой мысли ей почти хотелось расплакаться…

Но он лишь снова отпустил её волосы и сунул ей уродливое платье. И, будь она проклята, Элла молча взяла его и натянула поверх ночной сорочки под его пристальным взглядом. А когда он сделал вращательное движение когтем, она даже подчинилась, вздрагивая от сюрреалистического, нелепого ощущения: орк застёгивает её платье; и когда Натт вообще научился подобным вещам, неужели он делал это с другими женщинами все эти годы?

Когда он наконец закончил и Элла напряжённо повернулась к нему, она обнаружила, что теперь он протягивает ей пару коротких, потрёпанных шерстяных чулок и — Элла застонала — пару древних, уродливых кожаных сапог для верховой езды. Но он лишь пихнул их в её сторону, упрямство в его чёрных глазах было слишком очевидным, поэтому Элла раздражённо вздохнула, покорно взяла их и опустилась на колени, чтобы натянуть.

Когда она снова поднялась, Натт отступил на шаг, чтобы хмуро оглядеть её с ног до головы — а затем отвернулся и пошёл за тяжёлой овчиной, лежавшей в ногах её кровати. Затем он вернулся, накинул её на плечи Эллы и, потянувшись назад, выдернул толстый шёлковый пояс из одного из её платьев. Резко проткнув овчину когтем, он продел пояс сквозь неё, а затем туго завязал на её шее, почти как плащ.

— Хорошо, — сказал он, коротко кивнув. — Теперь ты напишешь это письмо.

Элла не смогла удержаться и закатила глаза, но он лишь смотрел прямо на неё и мотнул головой в сторону её письменного стола. Поэтому она снова вздохнула, подошла к столу, села и достала перо, чернила и чистый лист бумаги.

Но здесь снова реальность происходящего, того, что она делала прямо сейчас, казалось, ярко и хаотично вспыхнула в её мыслях — и появилось внезапное, непреодолимое желание просто написать правду. Она не помнила, умел ли Натт читать тогда — сама она никогда не была особо прилежной ученицей, поэтому никогда не приносила с собой книг, — и, скорее всего, он не умел читать, и она могла бы просто написать: «Меня похитил орк, я оставлю какой-нибудь след, пожалуйста, немедленно спасите меня»…

— Сейчас же, женщина, — прервал её жёсткий голос Натта. — И если ты попытаешься оставить в этом письме намёки, я это увижу и заставлю тебя переписывать всё заново. Ты напишешь это так, как написала бы, будь это правдой. Своим почерком и своими словами.

Проклятый ублюдок; но другого выбора не было, поэтому, пока Натт стоял у неё над душой, Элла тщательно написала письмо. Рассказывая матери о предложении Альфреда в последнюю минуту, о его настойчивости, о его нежелании разлучаться с ней ещё на целый месяц. И даже — Элла поморщилась, но всё равно написала это — о том, как Альфред настоял, чтобы она взяла с собой минимум одежды и вещей, чтобы он мог иметь удовольствие