— На, — бросил плуг к ногам Полинки, должно быть береженый для себя, если вдруг отобьется от кузнечной работы.

Полинка обернулась.

— Ладно, — хмыкнула. — С этим, куда ни шло, день отведу. А ты, кузнец, тем временем мой почини.

— Эко, девка, как ты копаешься! — Мотря Митрошиха развела руками — завидный был плуг, легкий — и подкатилась к Полинке: — Давай меняться?

— Это зачем же мне меняться? — насторожилась Полинка. И быть бы опять крику: дескать, нет ей никакого уважения, только и норовят объегорить ее, но покладистая баба Мотря Митрошиха сказала, что пошутила, не до торга, сказала, когда солнце вон уже на день поворачивает, и тем уняла Полинку.

Падал с неба жаворонок. Еще немного — и ударится он о свежую пашню, но у самой земли расправил крылышки и взмыл к небу. Уж и не видно его, толчется где-то над головой, а песня будто рядом.

Звенит жаворонок, и ответно откликаются ему из березовых колочков лесные птахи.

Много было тех птах в едва опушенных зеленью перелесках, и от крика их чуть кружилась у Евдокии голова, стесняло дыхание. Шла она за плугом, смотрела, как вьется из-под лемеха парная земля, и чудилось ей: гремит над полями бессловесная песня. Удивительно хорош был этот теплый день с чуть внятным духом недавних палов и еще какими-то неузнанными запахами. Скрипели колесики плугов, покрикивали на лошадей бабы, как, должно быть, кричали тут первые пахари.

Далеко назад попятилась Евдокия в думах, вспоминала рассказанное стариками, когда, как сейчас, ходили по этому полю сошники, и, ровно смешались годы, ровно не было меж тем и нынешним временем десятков лет и не громыхала где-то военная гроза. Забылась Евдокия, вроде бы отступились беды, но ветренно на душе и, как застарелая болезнь, дает о себе знать поясница. Лечь бы, хоть на минутку, разогнуться бы, но не сломаешь общую борозду, да и стыдно, когда вроде не работают еще и часа.

Раньше Евдокия, бывало, сердилась на баб за частые «перекуры», а сегодня с нетерпением ждала эту команду. Надеялась она больше всего на Полинку. Та приноравливалась отдохнуть после первых же кругов, а тут, как наперекор, помалкивала и, будто все еще не остыв от недавней ругани, сердито понукала лошадей.

Первой не выдержала Мотря Митрошиха.

— Стой, бабы! Передохнем!

Евдокия остановила лошадей и тут же, около плуга, ткнулась на землю.

— Ты это чего, девка, к нам не прибиваешься? — окликнула ее Мотря Митрошиха.

— А здесь у меня место медом намазано, — попробовала отшутиться Евдокия, да знала — пристанут: что, мол, за мед, с чем его едят, и, чтобы не перекидываться пустыми словами никчемного разговора, пошла к бабам.

— Э-э, у тебя мед-то, никак, в пояснице? — понимающе загудела Мотря Митрошиха. — Такая сласть и у меня водится. Как встану утром — только что не ору да с ног не падаю. Чисто молодушка после первой ночи.

— Ну, понесла, — заворчала Полинка.

— Ой, девка, не скажи. Поди, и сейчас помнишь первую ночку? — насела на Полинку Мотря Митрошиха. — Вот то-то и оно. От забытого в жар не бросит.

— Да ну тебя, — зарделась Полинка. — Тебе бы только прибаутничать.

— А оно не грех — иной раз молодость вспомнить. Я в девках бойкая была. Бывало, летишь по улице, глядь — парень на тебя смотрит. И вроде ноги отнимутся — не то идешь, не то падаешь. Большая сила в мужских глазах. Мой Федор, помню, как поглядит на меня, всю так полымем и охватит.

— И как это ты не сгорела? — поддразнила Полинка.

— Только подпалило, девка, — вздохнула Мотря Митрошиха, повела речь, что был Федор мужик справный, и залетела бы, наговорила, что и в женской компании не по ушам, но без прежнего лада пошел разговор — стала баба перескакивать с пятого на десятое, а потом и совсем замолкла.

— Всего и дел-то? — вроде бы удивилась Полинка. Ждала, видно, чего-нибудь тайного, потому как хватила бабьего с самого краешка: за неделю до войны съездила с женихом в сельсовет да поплясала на своей свадьбе.

— Тебе и этого за глаза, — отмахнулась Мотря Митрошиха. — То тебе слова не скажи, то сама напрашиваешься. — И уже встать собралась, торопить бы начала: эко, мол, расселись, работа, мол, стоит, да замаячил на взгорке бригадир на лошади.

Глядели бабы на него. Ждали. С чем-то едет? А ну, как с худой вестью? Но Андрей Андрияныч понукал лошадь без особой торопливости и, видать, не вез ничего доброго и худого тоже не вез. Подъехав, он осмотрел плуги, поправил на Полинкиных лошадях упряжь, а потом подсел к бабам.

— Что в газетах-то пишут? — спросила Евдокия и поняла: спросила за всех — Мотря Митрошиха въелась глазами в Андрея Андрияныча, пересела поближе к нему Полинка.

— Теперь уж скоро, бабы. Не сегодня завтра мир объявят, — твердо сказал Андрей Андрияныч, закурить наладился, да дрогнула единственная, видно уже натруженная сегодня рука, покатилась с колена бумажка.

— Дай, Андрияныч, сверну, — потянулась к газетке Мотря Митрошиха. — Я другой раз от зубов и сама табакурничаю.

— Нет уж, — Андрей Андрияныч перехватил газетку. — Привыкать надо. Всю жизнь помогальщиков с собой таскать не станешь.

«Живой мужик, не хворый, да, считай, половинка», — запечалилась Евдокия, а вслух спросила:

— Ты, Андрей Андрияныч, и вчера то же говорил — не сёдни завтра, да, слышно, все еще воюют.

— Это, должно, где не добили. Такое после любого сражения бывает, — как об известном, сказал бригадир.

И хоть не раз утешал он баб скорым победным часом — вон уже месяц ждут его со дня на день, — но теперь Евдокия поверила, что и вправду на пороге это жданное время. «Нет, не обманывает, — думала она, и все больше утверждалась в своей уверенности. — Сам там был. Год только, как пришел домой с пустым рукавом. Поди, не без ума воевал мужик, знает, что к чему».

— Пора бы, Андрияныч, и миру быть. — Мотря Митрошиха