протянул Менкхофф. — И последнее: ваш отец уже не молод. Что будет с фирмой фрау Россбах, когда он отойдёт от дел?

Йорг Вибкинг на миг замялся.

— Не знаю. Пока отец в прекрасной форме, и об уходе нет и речи. Он так поглощён тем, чтобы вести фирму вместо Евы, что остановится, наверное, лишь тогда, когда физически не сможет являться в офис.

— Вы никогда не говорили с ним, что будет потом?

— Для моего отца это пока не тема.

В дверь коротко постучали — и она приоткрылась. Секретарша просунула голову в щель.

— Прошу прощения, но вам пора.

Он кивнул.

— Да, знаю. Спасибо. — Секретарша скрылась.

— Что ж, господин Вибкинг, мы вас больше не задерживаем. Свяжемся, если возникнут дополнительные вопросы.

По дороге в управление Менкхофф и Райтхёфер молча переглянулись и без лишних слов пришли к одному и тому же выводу: с Йоргом Вибкингом им ещё предстоит разговор. И не один.

 

ГЛАВА 16.

 

Ева стояла у кухонного окна и смотрела в стекло.

Взгляд её, казалось, отражался от холодной поверхности и уходил в никуда — она не видела ни сада, ни деревьев, ни того мутного вечернего света, что медленно угасал снаружи. Она пыталась мысленно восстановить прошедший день, но с ужасом обнаружила, что не может. Чувства были словно окутаны ватой, словно она приняла что-то сильное и успокоительное. Лишь обрывки — визит Вибке, страшный сон, пробуждение в гостиной на диване, такое беспамятное, будто между тем и этим не было ничего… Ах да — ещё двое полицейских. Менкхофф и… имя женщины она уже забыла. Просто забыла.

Похоже, забывчивость стала одной из главных черт её нынешней жизни.

Зазвонил телефон.

Что для меня значит то, что Инге больше нет? — спросила она себя, не двигаясь с места. Убита. Похоронена заживо. В то время как она сама видела во сне, что её тоже…

Телефон всё звонил.

Кто это? Наверное, Вибке — она же обещала записать к своему другу-психиатру. Но зачем мне вообще туда идти?

Наконец Ева оторвалась от окна и взяла трубку, лежавшую тут же, на столешнице.

Но это был не голос Вибке с её мягкими, бережными соболезнованиями. Говорил Хуберт Вибкинг.

— Да, — сказала Ева. — Спасибо, Хуберт. Это очень мило с твоей стороны. Но ты же знаешь — мы с ней не были близки.

— Да, Ева. Ты не будешь по ней горевать, и я тебя понимаю. Хотя я всегда считал, что Инге не виновата в том, что произошло между вами, — ты знаешь моё мнение. И всё же я на твоей стороне, как был, так и остаюсь. Это главное, что я хотел сказать. Не вини себя, если не можешь скорбеть. Это по-человечески понятно.

— Спасибо.

— Позвони, если тебе понадобится кто-то рядом, хорошо?

— Да, Хуберт. Спасибо тебе.

Она положила трубку обратно на столешницу.

«Не вини себя, если не можешь по ней скорбеть».

Ева прислушалась к себе — попыталась нащупать хоть что-нибудь при мысли о том, что Инге больше нет. Ничего. Ни скорби, ни облегчения, ни даже удовлетворения — только пустота, ровная и гулкая, как заброшенный зал.

Достойна ли она теперь презрения? Разве нельзя скорбеть о сводной сестре — просто потому, что у них был один отец, несмотря на всё прошлое?

Ева издала короткий смешок, лишённый и тени веселья. В собственных ушах он прозвучал как далёкий собачий лай. Её отец — основатель «Россбах Машиностроение», хозяин четырёхсот судеб, уважаемый гражданин Кёльна, вращавшийся в тех высоких кругах, где политики и прочие важные персоны считали за честь сидеть за его столом.

Телефон зазвонил снова. На этот раз она ответила сразу.

Это была Вибке.

— Я записала тебя к Буркхарду, Ева.

— Я… не знаю, Вибке. Мне кажется, я погорячилась. На самом деле мне, наверное…

— Ева, я уже записала тебя, — мягко, но твёрдо перебила подруга. — Прошу тебя: сходи хотя бы один раз, поговори с ним, расскажи про эту историю со сном. Если станет не по себе — просто уйдёшь, и я больше никогда не буду тебя уговаривать. Но сделай это для меня. Пожалуйста. Сходи завтра утром.

— Что? Уже завтра утром? Но почему так…

— Потому что я умоляла его, — снова перебила Вибке. — Я сказала Буркхарду, что это срочно, и он перезвонил всем своим пациентам, перенёс несколько приёмов — лишь бы ты была у него первой. Поэтому мне и понадобилось время.

Мысли Евы метались в разные стороны.

Психиатр. Для меня. Уже завтра.

— Ладно, — сказала она наконец — и сама удивилась тому, как легко это далось. — Во сколько мне быть?

— Ровно в восемь. Хочешь, я пойду с тобой?

Да, пожалуйста, — закричал кто-то внутри.

— Нет, всё в порядке, — произнесла она в тот же миг. — Я всё же взрослая женщина. Хотя иногда в это трудно поверить.

— Отлично. Я правда рада, что ты согласилась. Увидишь — Буркхард очень чуткий человек, он умеет слушать как никто другой. Будь с ним откровенна, расскажи всё. Ты сможешь. И помни: врачебная тайна…

— Я знаю, Вибке, — на этот раз перебила уже Ева. — Я пойду. Но не обещаю, что расскажу всё. Может, через пять минут встану и уйду. Ты не обидишься?

— Обещаю не обижаться. Хотя почти уверена — ты не уйдёшь так быстро.

— Хорошо. Спасибо тебе, Вибке.

— Рада помочь. И я уверена: тебе скоро станет лучше. Вот увидишь.

— Спасибо.

— Есть чем записать? Тогда диктую адрес практики Буркхарда.

Через две минуты Ева положила трубку.

Кабинет психиатра находился в Полле — сразу на другом берегу Рейна. Завтра утром она поедет туда, а там будет видно.

При одной только мысли о том, чтобы рассказать совершенно чужому человеку что-то настолько интимное и страшное, как история с гробом, её замутило. Но, может, и не придётся вдаваться в эти подробности. Может, достаточно будет сказать, что её мучают кошмары, после которых она уже не уверена — а были ли это вообще сны.

Может быть.

 

ГЛАВА 17.

 

Шёл дождь. Сумерки сгустились настолько, что там, где не было искусственного света, контуры предметов растворялись друг в друге, теряли очертания, превращались в единую тёмную массу. Он не замечал ни редких ярко освещённых витрин, мимо которых проплывал в потоке