Я думаю, что раз мы любим друг друга, то есть смысл сказать прямо. Вот прямо как есть — так, мол, и так, приснился сон… Хм… Поверила бы я в такое? Скорее да, чем нет, но начинать нужно именно со сна, а не с предложения обручиться. Погрузившись в свои мысли, я не замечаю внимательного взгляда любимого, поэтому его вопрос звучит неожиданно.

— О чем задумалась, милая? — спрашивает меня Сережа.

— Сон мне приснился, — объясняю ему. — Реалистичный такой, но не о войне… — я на мгновение задумываюсь, а затем продолжаю свой рассказ. Стоит только рассказать о Марье и мотиве, почему за нами не пришли, как он кивает.

— Да, имеет смысл такое объяснение, — отвечает мне Сережа. — Если предположить, что есть ограничения на каком-то метафизическом уровне, а промеж собой они договориться не могут, то логика прослеживается. Значит, ждать нам или до соединения, или… хм…

— Старушка та сказала, чтобы защититься, нужно обручиться, — продолжаю я свой рассказ.

Этот термин Сереже, похоже, тоже незнаком, поэтому я повторяю объяснения бабушки из сна. Любимый внимательно слушает, затем задумывается, в конце концов кивнув. Тут как ни посмотри, но получается, что никаких ограничений это на нас не налагает, а к колдовству мы оба сложно относимся. Девяностые помним, значит: ведьм и колдунов тогда появилось столько, как будто в Кащенко день открытых дверей объявили и всех на свободу выпустили.

— То есть просто сказать нужно? — переспрашивает Сережа.

— Не совсем, надо встать, обращаясь… — я начинаю дословно воспроизводить последовательность действий. — Где тут восток?

— Там, — показывает пальцем любимый.

Я произношу слова, всплывающие в памяти, отмечая, что все вокруг будто замерли, но не только все — даже деревья, листья… Вон, партизан застыл на середине шага, а мы с Сережей просто говорим о том, что есть друг для друга и других у нас не будет никогда. Получается, это все не просто слова?

Разглядывая неизвестно откуда появившееся на моей руке простое обручальное кольцо, я несколько удивлен. Очень сильно я несколько удивлен, положа руку на сердце, но Варенька моя улыбается, а это самое главное. Потом будем разбираться, сейчас важно, насколько я понимаю, оказаться на своей территории, откуда нас заберут неизвестным способом из криво нарисованного мира в более адекватные условия. Утомляет меня это «кино про войну», что вокруг творится, честно говоря.

— Сережа, а научи меня стрелять, — вдруг просит меня Варенька.

— Хорошо, — киваю я, понимая: мысль ей в голову пришла не просто так.

Ну раз вокруг лубок, почему бы не научить хорошую девочку стрелять, правильно? Может, начальника гестапо подстрелит… М-да, не смешно. Я вздыхаю, потому что стрелять — это не самая простая наука, но, взяв винтовку у дядьки Михайло, этой просьбе совсем не удивившегося, отхожу с Варей подальше, объясняя ей устройство, простое, как валенок, ну и показывая, как нужно лежать, как целиться, как стрелять.

Оглянувшись, обнаруживаю и других пионеров, внимательно меня слушающих. Не скажу, что это за гранью, потому что в условиях партизанского отряда такой интерес вполне обычен. Учитывая увеличившуюся аудиторию, начинаю объяснять для всех. Показываю ход затвора и что происходит в момент выстрела. Ну и обычные хитрости — не закрывать глаза в момент выстрела и тому подобное.

Меня вызывают к командиру, поэтому я оставляю винтовку Вареньке, наказав вхолостую работать с ней до выработки автоматизма. Ну а сам я иду в штабную землянку, чтобы узнать, кого мы сегодня взяли и чем нам это грозит. Особенно чем это нам грозит, потому что в этом фильме может быть все что угодно, даже катание Гиммлера с Гитлером подмышку по дорогам Белоруссии. Не скажу, что не катались, но только в сорок первом и не здесь. Именно поэтому и ожидаю любой пакости, которая, кстати, вполне возможна.

— Добрый вечер, — здороваюсь я, входя в землянку.

Переход на погоны и новый устав уже начался, по-моему, но до партизан пока дойдет… да и не стоит дразнить гусей, поэтому здороваюсь даже не по уставу. Изображаю мальчика деревенского, хоть и в форме. В землянке накурено, сидят партизаны, на полу следы крови, значит, допрашивали прямо тут. Интересно. А от меня что нужно-то?

— Присаживайся, юный доктор, — хмыкает товарищ Андрей, перед которым лежат какие-то бумаги. — По-немецки ты же не читаешь?

— Нет, — вздыхаю я, думая о том, насколько проще было бы, владей я языком.

— Взяли вы коменданта города, — с ходу огорошивает меня командир. — Он занимался обеспечением безопасности в регионе, поэтому хватятся его нескоро, но вот послезавтра… вот тут вот ожидается перевозка…

Он объясняет мне, а я понимаю: массовая перевозка детей в сорок третьем году из лагеря в лагерь невозможна. Ну это я знаю же, что именно делали с детьми в лагерях, поэтому это совершенно точно ловушка. Причем, в отличие от того, чем толстожоп демонстративно занимался до этого момента, это ловушка уже серьезная, ибо не попытаться перехватить и спасти детей партизаны не могут. Вопрос в том, как, не выдавая свою осведомленность, потому что не поверят просто, можно найти аргументы в отношении всего этого добра?

— Предлагаю сегодня же выдвинуться двумя группами сюда, — я показываю на карте, — и сюда, для того чтобы понаблюдать за тем, как фрицы будут готовиться.

— Люди устали, — вздыхает товарищ Андрей.

— Ну я могу пойти с Варенькой, — предлагаю ему. — Она с винтовкой потренируется, я просто поглазею…

— Тогда надо с вами кого… — глупость командир не демонстрирует, что внушается кое-какие надежды. — Дядьку Михайло возьмешь!

— Возьму, конечно, — пожимаю я плечами.

Интересное кино. Или нет больше никого, чего не может быть, или доверяют мне не полностью, что вполне возможно. Но в любом случае возьму с собой Вареньку, хотя это глупость с любой точки зрения, и вместе подумаем. Просто свербит предчувствие — надо брать с собой мою любимую девочку, и все. «Чуйка» — зверь такой, лучше б ей доверять. Будем доверять, куда деваться.

Значит, согласовываемся, а я пока думаю. Варя у меня точно выспалась, так что в сон ее тянуть не будет. Тихо и спокойно все обсудим, что-нибудь да и придумается, а пока… Пока готовимся на выход, ибо сменят нас только утром.