она, всматриваясь без малейшего стеснения в мое разбитое лицо, я же как стояла, так и продолжала стоять истуканом. Какие счеты у барыни могли быть с Любовью Платоновной, кто знает. – Вы не помните меня? Я Софья Поречная…

Значит, Лукищево-Поречное называется так по фамилии помещицы, а не потому, что находится ближе к реке.

– Сейчас, правда, княгиня Убей-Муха, но то такая история… Любовь Платоновна, мы были представлены друг другу на балу у губернатора, мне было всего шестнадцать, я изменилась, верно, но ведь семь лет прошло! Конечно, вы меня не помните. Доходили слухи, что вы сгинули еще до смерти батюшки вашего… Почему вы в крестьянском платье? Что с вашим лицом?

Княгиня перестала тараторить, и так как мне особо нечего было ей рассказать, я пожала плечами:

– То такая история, ваше сиятельство…

– Полно! – обиделась княгиня, причем всерьез. Я передразнила ее и сама не могла сказать, случайно ли это вышло. – Любовь Платоновна, какое «сиятельство», просто Софья. Что стряслось, почему вы здесь? Вас мои мужики так?.. – и она, нахмурившись, указала на мою губу.

Может быть, это был намек от самого мироздания, но я решила не усугублять свое и без того шаткое положение откровенным враньем и оговором. Княгиня трещала без умолку, но казалась искренне обеспокоенной моей нелегкой судьбой.

– Это матушкина работа, Софья, – призналась я, и глаза княгини стали, как плошки. – Ей не понравилось, что я вышла замуж за многоженца и арестанта, родила от него ребенка, жду второго малыша, вот она и выразила свое недовольство. В результате мне пришлось уйти из родного дома и подумать, как дальше жить.

Княгиня села на стул, и спина ее была невыносимо прямая. Если бы я дополнила рассказ ураганом, обрушением гостинички, моей прошлой жизнью от А до Я, вряд ли бы она поразилась сильнее. Она озадаченно покусала ноготь на большом пальце, несколько раз вздохнула.

– Мартын сказал, что вас привел дед Семен, – вымолвила княгиня, не вынимая палец изо рта, и вид у нее был, конечно, не самый умный. – И что он без меня разобраться не может… в чем?

– Моей дочери нечего есть, и я наведалась в ваш курятник, Софья. Украла у вас пятнадцать яиц. Правда, я была убеждена, что это курятник в моем имении, но… за столько лет я подзабыла, что где находится. Степка меня застал и потребовал, – я покосилась на пребывающую в замешательстве княгиню, причем замешательство стало еще большим, чем было, но хоть палец покинул рот. Как с женщиной замужней, я могла говорить с ней прямо. – Потребовал близости, а за то обещал пять яиц. Дед Семен явился, с одной стороны, кстати, с другой – не очень… Как вы понимаете, милая Софья, вопрос, чем и как кормить дочь, для меня все еще актуален.

Я ее заморочила до крайней степени, бедняжку, подумала я. На некрасивом личике отразилась усиленная работа мысли, редкие брови сошлись на переносице, и княгиня стала похожа на увядшее яблочко.

– Мартын! Кликни Семена и Степку. А сам иди.

Она встала, сложила перед собой ручки в молитвенном жесте и оглядывала вошедших мужиков долго и пристально, словно забыла, кто перед ней, и я окончательно убедилась в ее невеликих умственных способностях.

– Зачем девку привели? – спросила она холодно.

– Воровка, ваше сиятельство! – Степка вытянулся, как солдат на плацу, в мою сторону он не смотрел. – Залезла в курятник да яйца покрала.

– А мне что до того? – княгиня брезгливо поджала губы. – Чья девка, узнал? Зачем мне привел ее? То княжеское дело – по курятникам ходить?

– Так она молчала, ваше сиятельство! – гаркнул Степка, и дед Семен тут же отвесил ему затрещину.

– Я тебе сколько раз говорил, пащенок, в доме ее сиятельства не ори, тут тебе не конюшня! – прошипел он и залебезил перед барыней: – Ваше сиятельство, тут дело такое. Степан говорит, что девка яйца покрала, а девка – что Степка ей за енто дело пятнадцать яиц обещал. А так как, ваше сиятельство, я пришел, когда енто дело у них еще было не начато, а так, разговоры одни, то вот я и в затруднении: кто прав, кто не прав? Вот ежели бы я пришел, когда уже они того-ентого, то и ясно было бы, а так… – и он разочарованно развел руками.

Княгиня с кислым лицом поправила прядь у виска, надула губки.

– Мартын! А вы оба вон. Мартын, – обратилась она к вбежавшему управляющему все с тем же тоскливым выражением. – Степку с утра отправить к господину инженеру на станцию. На два месяца, и передай, что я за его работу денег не возьму, только пусть Степку не жалеет. Чтобы за эти два месяца всю дурь его выбило из головы.

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

– Прасковью разбуди, пусть разогреет и принесет сюда, что с ужина осталось, и… – она бросила быстрый взгляд на меня. – Кашу сварит, а лучше куриный суп. В горшки положит и хлеба свежего соберет.

– Будет сделано, ваше сиятельство.

Мартын распоряжениям княгини не удивлялся, вероятно, и мне стоило закрыть наконец рот. От барыньки, сосущей палец как годовалый ребенок, я подобного решения не ожидала.

– Ступай.

За Мартыном закрылась дверь, я зажмурилась что было силы и затрясла головой. Мой рассудок был способен на любые подлянки, и я вполне допускала, что княгиня со мной еще не закончила.

– Где ваша дочь, Любовь Платоновна? – спросила она. – Сколько ей лет?

Понятия не имею, сколько ей лет. Я и о себе ни черта не знаю.

– У Феклы, – ответила я, сердце замерло, и неприятное предчувствие больно его кольнуло, но княгиня радушно улыбнулась и указала на стул.

– Я пошлю за ней, – предложила она, я явственно вздрогнула, представив, как испугается Аннушка, увидев незнакомых ей людей, и княгиня успокаивающе подняла руки. – Или сами сходите сейчас или поутру. Не тревожьтесь за дочь, Фекла – баба добросердечная, хоть и чтит капища, а не колокольни. Ну да делить Хранящих на зло и добро – лишь гневить их. – Княгиня дождалась, пока я сяду, села сама, по-простому поставила локти на стол, пристроила на сложенные пухлые ручки подбородок. – Что же мне с вами делать, Любовь Платоновна?..

Глава девятая

Вот уже почти две недели я работала экономкой в усадьбе княгини Софьи Павловны Убей-Муха. Княгиня превосходно справлялась, экономка была ей не нужна, она просто протянула мне руку помощи, а я приняла ее и делала все, чтобы оправдать оказанное доверие.

А еще рутина успокаивала, давала уверенность, вселяла призрачную, но такую необходимую мне