женитесь на ком хотите, хоть на Вивьен, хоть на своей левой ноге. А он даёт мне это поместье. Все довольны. Кроме вас, судя по лицу.

Генри скомкал бумагу — мою драгоценную бумагу с королевской печатью! — и швырнул на землю. Потом наступил на неё ногой для верности.

— Это недействительно! — заорал он, и слюна брызнула во все стороны. — Я оспорю! Я докажу, что ты его обманула! Околдовала! Ты ведьма! Точно, ведьма!

— Валяйте, — я наклонилась, отодвинула его ногу (он даже не шелохнулся, настолько был в бешенстве), подобрала бумагу и аккуратно расправила её на колене. — Только король уже всё подписал и скрепил печатью. И если вы сейчас устроите скандал, всем станет известно, что принц Генри так хотел избавиться от невесты, что сам её выжил. А она взяла и ушла. Сама. Как думаете, понравится это вашей Вивьен? Её же после такого вообще ко двору не подпустят. Скажут — интриганка, разлучница, позор семьи.

Генри замер. В его глазах метались бешенство и… страх? Да, кажется, страх. Самый настоящий, липкий страх. Перед Вивьен, перед отцом, перед общественным мнением, перед тем, что о нём скажут. Интересно, он вообще чего-то боится по-настоящему? Или только того, что подумают другие?

— Ты… — прошипел он, и голос его стал тихим и вязким, как болотная жижа, — ты заплатишь за это. Я тебя уничтожу. Я сотру тебя в порошок. Я…

— Уже плачу, — перебила я, кивая в сторону дома. — Вон, видите, крышу чиню. Рабочим платить надо, материалы покупать. Денег совсем не осталось, но ничего, прорвёмся. Так что если у вас всё — идите, ваше высочество, не мешайте трудиться. У нас тут, между прочим, аврал.

Я отвернулась и пошла к дому, делая вид, что аудиенция окончена. Внутри всё дрожало, но я знала: показывать это нельзя ни в коем случае.

— Стоять! — рявкнул Генри.

Я остановилась, но не обернулась.

— Что-то ещё?

— Я… я приказываю тебе вернуться во дворец! — выпалил он, и в голосе его звучала такая неподдельная уверенность в собственной правоте, что мне даже смешно стало. — Как твой жених! Как принц! Как твой будущий муж! Как…

— Как никто, — перебила я, резко оборачиваясь и глядя ему прямо в глаза. — Вы мне никто, ваше высочество. И никогда не были. Я была для вас ширмой, игрушкой, мишенью для насмешек, удобной дурочкой, на которой можно жениться, чтобы папочка отстал. Но игра кончилась. Я вышла из неё. А вы… вы остались. Со своей Вивьен, со своим самолюбием и с полным непониманием того, что в этой жизни вообще происходит. Вы даже не заметили, что я ушла. Вас Вивьен прислала, да? Сказала, что я опозорила вас, и надо срочно вернуть, чтобы сохранить лицо? А сами вы что думаете? Вам-то самой зачем я сдалась?

Генри стоял, открыв рот. Кажется, никто и никогда не говорил с ним так. Никто не смел. Даже Вивьен, при всей её власти над ним, наверное, не решалась на такие слова. Потому что боялась потерять своё влияние. А мне терять было нечего.

— Ты… — выдохнул он.

— Что — я? — усмехнулась я. — Правда глаза режет? Привыкли, что все перед вами на задних лапках ходят, да? А тут какая-то деревенщина взяла и послала вас куда подальше. И ничего вы с этим не сделаете, потому что я права, а вы — нет.

Я снова отвернулась и пошла к дому. Но Генри не успокоился. Я слышала его тяжёлое дыхание за спиной, а потом — шаги. Он догнал меня в два прыжка, схватил за плечо и развернул к себе с такой силой, что я ударилась спиной о дверной косяк.

— Ты никуда не пойдёшь! — прорычал он, нависая надо мной. Лицо его было в сантиметре от моего, я чувствовала запах вина и дорогого парфюма. — Я сказал — ты едешь со мной! Хочешь ты этого или нет! Ты моя! Моя собственность! Моя вещь!

Я посмотрела на его руку, впившуюся мне в плечо. Потом перевела взгляд на его лицо. Улыбнулась — ласково, почти нежно, как улыбаются маленьким злым собачкам, которые вот-вот тяпнут за ногу.

— Ваше высочество, — сказала я тихо, — уберите руку. Иначе я за себя не отвечаю.

— Что ты мне сделаешь? — усмехнулся он, сверкая глазами. — Молотком ударишь? Так он у тебя в другой руке. И вообще — ты женщина, куда тебе против мужчины?

— Зачем молотком? — я покачала головой. — Молоток — инструмент благородный, для стройки. А для таких, как вы, у меня есть кое-что получше.

Я не стала вырываться — это было бы бесполезно, он был сильнее. Вместо этого я резко дёрнулась вперёд, делая вид, что хочу его укусить, и он инстинктивно отшатнулся, ослабляя хватку. В ту же секунду я выкрутила руку особым приёмом, которому меня когда-то научил инструктор по самообороне в фитнес-клубе, и одновременно наступила ему на ногу каблуком — башмаки у меня были крепкие, рабочие, с толстой подошвой и железными набойками.

Генри взвыл, как раненый вепрь, и разжал пальцы. А я отскочила на пару шагов, встала в стойку (на всякий случай) и свистнула — пронзительно, по-мальчишески, как меня научил вихрастый Пашка.

Из-за угла дома, из кустов, с крыши, даже из сарая выскочили мои мальчишки. Те самые, с удочками. Теперь у них были не шишки — камни, аккуратные такие, круглые, удобные для метания. И рогатки — самодельные, но бьющие без промаха, я проверяла.

— Проводите его высочество до кареты, — скомандовала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вежливо, но настойчиво.

— Ага! — заорал вихрастый Пашка, целясь из рогатки прямо в лоб принцу. — А ну, вали отсюда, пока цел!

Генри отшатнулся, закрывая лицо руками. Стражники обнажили мечи и двинулись вперёд, но я махнула рукой — и с крыши спрыгнули Кузьма с Мироном. За ними — ещё трое мужиков с топорами и молотками. Встали стеной, поигрывая инструментом.

— Ваше высочество, — сказал Кузьма спокойно, даже лениво, но в голосе его звучала такая уверенная сила, что стражники попятились, — вы бы ехали отсюда по-хорошему. А то мало ли… несчастный случай. Тут стройка, камни падают, доски летят, инструмент острый. Не дай бог, покалечитесь. А нам потом отвечай.

Генри смотрел на меня, на мужиков, на мальчишек с рогатками — и в его глазах бешенство сменялось чем-то похожим на уважение. Или на страх. Я не разбирала. Да и не важно это было.

— Ты ещё пожалеешь, — прошипел он, пятясь к карете. — Я тебя отсюда всё равно выковыряю. Чего бы мне это ни стоило.

— Обязательно пожалею, — кивнула я, скрещивая