все ощущается как впервые. Так же сильно и невыносимо. Как ломка, от которой выкручивает кости.

— И ты справишься, как справлялась раньше. — Нежно провожу ладонью по ее сжавшейся спине, касаюсь губами волос. — Но на этот раз я рядом.

Она горько усмехается на моей груди, а потом отстраняется и заглядывает мне в лицо покрасневшими от невыплаканных слез глазами.

— Ты знаешь, я иногда задумывалась, каким бы ты был отцом, если б мы были вместе.

Мои губы трогает слабая улыбка.

— И каким бы я был отцом?

Ярослава опускает взгляд, а на ее лице появляется невеселая ухмылка.

— Я думаю, ты будешь замечательным отцом для каждого ребенка. И еще я думаю, — она снова смотрит на меня, — что для Вари я хочу этого больше всего на свете.

В считанные секунды моя грудь наполняется настолько сильной эмоцией, что у меня сковывает горло, а сердце начинает выламывать ребра. Черт возьми…

Но распахнувшаяся дверь разбивает этот магический момент вдребезги. Яся вскакивает прежде, чем в комнату заходит врач.

— Успокойся, — просит он немного устало. — Все нормально, операция прошла успешно. Варю перевели в палату интенсивной терапии.

— Господи, спасибо…. — голос Яси опускается до неузнаваемости, и она закрывает лицо ладонями. Ее хрупкие плечи начинают дрожать. А потом она резко вытирает слезы и делает шаг к Холодову.

— Я могу увидеть ее?

— Нет…

— Леш, пожалуйста, — она сжимает лацканы его халата. — Умоляю… хотя бы одним глазком. Просто убедиться, что с ней все хорошо…

Он тяжело вздыхает. Качает головой.

— Ты же знаешь, что сделаешь себе только хуже, — произносит он строго, но спокойно.

— Нет, все будет нормально… я знаю, я готова…

Холодов снова качает головой, бросает на меня короткий взгляд и опять смотрит на Ясю.

— Если я разрешу, ты сразу же, вот прямо сейчас, собираешься и едешь домой, чтобы привести себя в порядок. Варя должна увидеть свою маму, когда придет в себя, а не ее призрак.

Глава 17

Экипировавшись в халат, маску и шапочку, Ярослава тщательно моет руки. Я следую ее примеру, наблюдая, как она вытирает подрагивающие пальцы салфетками и дополнительно обрабатывает антисептиком.

Яся сказала, что знает, чего ожидать, и что готова к этому. Но готов ли я?

Понятия не имею.

Я в принципе чувствую себя максимально растерянно и неестественно в сложившихся реалиях, но, учитывая ситуацию в целом, хаос в моей голове вполне оправдан.

Только оставить Ясю одну нет и в мыслях. На самом деле она ни черта не готова, что бы там ни говорила. Ее состояние настораживает меня, но решительность сбивает с толку.

Мое мрачное настроение становится еще мрачнее, когда Холодов провожает нас в палату интенсивной терапии и мы оказываемся в замкнутом пространстве, напичканном аппаратурой, которая непрерывно издает световые и звуковые сигналы.

Я ненавижу все, что сейчас слышу, вижу и чувствую, особенно яркий свет и резкие запахи, я в принципе не переношу дух больницы, но реанимация — это непередаваемо отвратительное место, в котором я находился достаточно, чтобы даже посетителем ощущать себя в нем максимально дискомфортно.

Но все перестает иметь какое-либо значение, когда я вижу картину, которая окончательно дестабилизирует меня: маленькое хрупкое тельце, частично укрытое простыней, кроме верхней части перебинтованной повязкой груди с торчащими трубками и проводами, ведущими к аппарату мониторинга работы сердца.

Яся едва сдерживается, чтобы не прикоснуться к дочери, но Холодов напоминает ей, что сейчас этого делать не стоит. Она закусывает губу, борясь со слезами, затем смотрит на мониторы и снова на спящую девочку.

Наверное, нет ничего хуже, чем видеть и без того маленьких беспомощных детей настолько уязвимыми.

Гораздо ужаснее, когда приходит осознание, что этот ребенок твой. И ты не можешь облегчить ни состояние дочери, ни ее матери, которая страдает в тишине, нарушаемой гребаным пиканьем.

Яся садится на корточки и закрывает лицо ладонями.

Холодов подходит к ней и вынуждает подняться, ведет ее к выходу. Она мотает головой на то, что он ей говорит слишком тихо и быстро, вытирает слезы с лица.

Потом Яся бросает на меня рассеянный взгляд, но Холодов не дает ей задержаться, выводит из палаты. Прежде чем последовать за ними, я бросаю взгляд на девочку, которую еще надеюсь увидеть с теми самыми забавными хвостиками.

Я не отдаю себе отчета, когда делаю к ней шаг, затем другой, пока не оказываюсь в такой близости, что дыхание застревает в горле от понимания, что такой маленький человечек перенес уже столько боли.

Мне становится не по себе, и я чувствую, как по спине скатывается капля холодного пота.

Стиснув челюсти, пытаюсь не обращать внимания на расползающуюся в груди, подобно холодным щупальцам, уродливую беспомощность.

Я, как в тумане, протягиваю руку, чтобы убрать прилипшую ко лбу девочки прядь волос, но меня останавливает покашливание.

Повернув голову, встречаюсь с бесстрастным взглядом врача. Он качает головой и указывает на выход.

Пошевелив пальцами в воздухе, сжимаю их в кулак и иду на выход с тяжелым чувством, которому у меня еще нет определения.

— Каждая операция у Вари — это шанс на успешное продолжение нормальной полноценной жизни.

Твердый голос Холодова за спиной вынуждает меня остановиться, плечи машинально напрягаются, но по большей части от смысла его слов.

— Но в любой момент она может оказаться на той самой грани, которая разделит жизнь на до и после.

Я поворачиваю голову вполоборота.

— Я разрешил тебе присутствовать здесь, чтобы ты понял всю серьезность ситуации. И если ты не готов к ответственности, оставь их.

В голосе звучит четкое требование прислушаться к его словам. И меня это чертовски злит. Настолько, что в ушах пульсирует. Кто он, на хуй, такой, чтобы лезть в наши отношения?!

В кармане вибрирует телефон.

— Передай Ясе, что я буду ждать ее в машине.

Это все, что я ему говорю, перед тем как уйти. Гнев раскаляется во мне с каждым движением. Я сейчас весь на нервах и чертовски зол, так что любое решение, принятое второпях, будет ошибкой.

Кроме того, чтобы уйти.

Я пытаюсь убедить себя, что Холодов уже не один раз спас жизнь девочки, которая оказалось моей дочерью, но этот аргумент перестает работать.

На ходу срываю с себя экипировку и оставляю на подоконнике. Не оборачиваюсь, чтобы не наделать глупостей. Не здесь и не сейчас, Ясе и без того проблем хватает. Да и мое состояние — еще один аргумент против разговора с мужиком, который переходит границы, не заботясь о последствиях. Но пока наши интересы совпадают, я убеждаю себя не