и глубока? И отчего вода рыжая и несется, словно горная, хотя кругом равнина?

— Едет, — расслышал майор.

Свою машину с Палладьевым он поставил поперек дороги. Да еще каток. Не проехать. Но нашу машину можно сбить и перекувырнуть. Сам же майор меня удивил: он присел за этот самый асфальтовый каток. Я прижался к валуну…

Белый «Москвич» возник как парус, который сорвало и гнало по дороге с большой скоростью. Он слегка притормозил, но, сообразив, что это ловушка, ринулся вперед. Как я и предполагал, уперся в милицейскую машину и медленно, черепашьим шагом, двинул ее в сторону обрыва. Я оторвался от валуна. Что он хотел сделать? Подставить нашей машине плечо, утяжелить ее своим весом, броситься камнем?.. До обрыва осталось метра полтора… Почему майор не стреляет?

Резкий хлопок и что-то вроде гула… Асфальтовый каток пополз тяжело и несокрушимо. Своим многотонным каталом он уперся в бок «Москвича» и стал двигать его к обрыву, легко, как детскую коляску. До кромки метр, полметра… Не знаю что, но мне хотелось что-то крикнуть майору. Видимо, чтобы он остановился. Но майор не остановится.

«Москвич» завис над пропастью… Секунда, вторая, третья… И, скрипнув, перекувырнулся и запрыгал по каменистым выступам, как игрушечный. Отлетело колесо, бампер, дверца… В воду он вошел носом и мгновенно, словно опытный ныряльщик. И ничего не осталось, кроме бегущей кофейной воды.

— Боря, там же был человек…

— Нет, никого не было.

— Как же… Учитель физкультуры.

— Сергей, это не человек.

Артем ФЕДОСЕЕНКО

ВО ИМЯ МОЕ

фантастическая повесть

…Я не забуду эту боль,

Я не забуду стыд и страх,

Когда я камнем падал вниз

В тобою данных орденах.

Там, за белой рекой,

Под прошлогодней листвой

Я найду твои следы.

Иду за тобой.

«Танцы минус»

…Я — сила твоя, верь мне,

Я — имя твое, лей мне,

Твори мою плоть.

Тепло — это я.

«Мумий тролль»

1. Дитя Сыновей Всемогущества

В длинном узком зале, погруженном в полутьму так, что не было видно потолка и массивные квадратные колонны, возносясь вверх, терялись в темноте, у самой стены с огромным витражом, на котором в неразличимых во тьме красках были изображены: луна, серебрящаяся под ней дорожка, разрушенная колоннада, лежащая задумчивая собака, другая, воющая на ночное светило, ползущий в песках рак, — на высоком, массивном троне сидел молодой бог, и от самых дверей зала к его ногам тянулась лунная дорожка, подобная той, на витраже.

У него были длинные тонкие пальцы, настолько белые, что казалось — это непокрытые плотью кости. Он опирался подбородком на кисть левой руки. На юном, тонких черт, лице резко выделялись древние, подернутые меланхолией глаза, глядящие куда-то в пустоту. В правой руке покачивались короткий, увитый лилиями жезл и плеть.

Дитя Сыновей Всемогущества. Этот титул — все, что осталось от его первого воплощения: ни имени, ни эннеады. Имена родителей — и те утеряны. Остался лишь титул, напоминание о былом величии.

В зале — тишина. Уже многие тысячелетия лишь многоголосое тиканье миллиардов часов подхватывается эхом и гулко гуляет среди колонн; к этому надоедливому звуку примешиваются тихий шелест песочных, в рост человека, и божественное журчание водяных часов; лишь солнечные часы заброшены и забыты где-то на внешних террасах, но живет их модификация — цветочные часы отслеживают своими бутонами движение невидимого солнца, и лишь уху бога различим их шелест. Каждые часы отсчитывают время своего мира в Ожерелье Гебы (или Геры) — гирлянде измерений планеты, растянутой в бесконечность, с последовательно меняющимися законами: от абсолютного хаоса Мира Безграничных Возможностей до абсолютной статики Безымянного мира, где даже атомы недвижимы. Взгляды богов прикованы к середине ожерелья, к нескольким сотням миллиардов миров, где хаос и порядок уравновесили друг друга настолько, что стала возможна жизнь. Деревья Хроноса — бесконечно ветвящиеся деревья упущенных возможностей и реализованных желаний, каждая ветвь которых — это история мира после того, как человек (неважно кто, любой человек) совершит или не совершит что-либо, проявляя тем самым свободу своей воли. Каждый день каждая веточка распускается сотнями миллиардов побегов, каждый из которых растет и в свою очередь выбрасывает новые ответвления развития своей цивилизации, и некоторые из них ползут вверх по времени тесно переплетаясь, а другие круто разбегаются в стороны. Деревья Хроноса растут из каждого мира, размножая их, но не разрывая ожерелья. А Дитя Сыновей Всемогущества должен следить за каждым из них и вести счет, ведь имя ему теперь — Хонсу, и чем ему еще заниматься в его ожидании? Имя ему теперь — Ях, и он вдыхает пар отдыхающей за ночь земли, и наутро она становится плодороднее. Имя ему теперь Себек, и он отсчитывает время дня и время ночи и разграничивает их друг от друга, не впуская таким образом силы тьмы в Свет — время большинства людей и богов, — и не значит ли это, что в каком-то смысле он по-прежнему стоит на своем изначальном посту?

Сотни лет он не вставал со своего трона, не произносил ни слова. Иногда у него возникает желание распахнуть стреловидные окна, и пусть ветер из ущелий войдет в этот незыблемый зал, но желание исчезает так же внезапно, как и возникло, окон не видно, колонны еще больше сгущают тени, где-то есть свечи и факела, но шевелиться не позволяют безразличие и меланхолия. Остается лишь луна.

Иногда приходят духи, стоят в тенях между колонн и бессмысленно глядят на него в укор ли, в назидание? Но сегодня они не придут, потому что на самом деле он не хочет видеть их.

Придавленный тоской к трону, он понимает, что по своей воле не сойдет с него, и ждет вмешательства чего-то, какой-нибудь грубой силы извне, силы, которая заставит его вспомнить свое истинное имя. Вспомнить и начать движение. А пока не закончено ожидание, он покачивается в волнах времени, плавая по этой реке в будущее и в прошлое — в мечтах и в памяти, — в то время, когда он вживался в новую должность — учился чувствовать пульс Времени, его приливы и отливы, ускорения и замедления, завихрения и трясины, колодцы и напластования, скрещивающиеся вектора, — он окунался во все это, учился пассивности, ибо только через нее можно ощутить Время во