class="p1">Я шел к машине по влажному асфальту, так и не просохшему после ночного дождя. Прежде чем завести мотор, я записал себе, что через две недели надо будет навестить Дэвида и захватить нарциссы для Дорин. «Саммерфилд» остался позади – пустой лабиринт, где выход перепутан со входом.

Часть III

После войны

14

При свете дня

Звонок Салли Мамфорд меня удивил. Четыре года, как она навсегда вернулась в Америку – прислала прощальную открытку из Беркли в Калифорнии и спряталась где-то в Айдахо, – а теперь Салли опять в Англии с молодым мужем, маленькой дочкой и с домом в сельском районе Норфолка. Бодрым, чуть ли не материнским тоном Салли сообщила, что приехала на полгода, прибилась к чему-то, что по описанию подозрительно напоминало коммуну хиппи из шестидесятых годов. Она пригласила Дэвида, а узнав, что он навсегда лишен водительских прав, предложила приехать и мне – подвезти его.

– У нас живет коза, я сажаю бобы и цветную капусту, сама пеку хлеб. Ты глазам не поверишь!

Мое сердце не знало, то ли взмыть в небо, то ли упасть.

Поездка, в которую мы собрались на третий уик-энд, началась с нестыковок. Дэвид не успел встретиться с нами в вестибюле отеля «Хитроу-пента» – его рейс из Брюсселя задержали. Я, прождав час, двинулся на Северную окружную, гадая, не разделяет ли Дэвид мои тайные опасения. Я рад был снова повидать Салли, которая наконец-то обзавелась собственным ребенком и ждала второго – об этом она упомянула так небрежно, словно намеревалась остаток жизни вынашивать детей.

Но мысль о возвращении в уцелевший кусочек шестидесятых пугала меня, как возвращение в похмелье прошлого понедельника. Через восемь лет после окончания того десятилетия кругом было еще слишком много раненных шестидесятыми – ходячих инвалидов, вроде ветеранов никому не нужной войны, живого укора совести для всего общества. Они теснились на окраине мира провинциальных университетов, издавали книги об оккультизме и альтернативном образе жизни или хоронили себя в дальних уголках Би-би-си, всегда готовые занять обеденный перерыв разговорами о программе, посвященной ботанику девятнадцатого века или забытому другу прерафаэлитов.

В их глазах лежала мертвая мечта шестидесятых, а может быть, она лежала и в моих глазах рядом с надеждами на тысячелетие мира и гармонии – надеждами, которые, как ни странно, возбуждала жестокая эпоха после убийства Кеннеди и миллионов смертей от наркотиков.

Мои дети разъехались по университетам, оставив в жизни невосполнимую пустоту. Дом в Шеппертоне походил на склад студийного реквизита с картонными конфетами и туалетными роликами Волшебного мира. Шкафы, забитые старыми игрушками и моделями самолетов, были декорацией к затянувшемуся семейному реалити-шоу, которое, несмотря на высокие рейтинги и преданную аудиторию, решили прекратить.

Слоняясь по пустым спальням и разглядывая старые фото с каникул, валяющиеся среди мусора, я все сильнее ощущал, что выпал из графика. Вытирая пыль, я засматривался на снимки девочек, болтающих с испанскими и греческими официантами, на Генри, пытающегося прижать к столу руку капитана катера или впервые вставшего на водные лыжи. Мне не хватало нашего общего детства – когда-то казалось, что оно будет длиться вечно. Во время их коротких визитов домой – странных, как встречи родных на экране – я понимал, что взрослею последним. Они приняли взрослую жизнь, а я все еще вспоминал счастливые дни перед телевизором, транслировавшим высадку на Луну или конкурс на Мисс Мира – анахронизмы ушедшего десятилетия.

Покидая Лондон, я уходил в прошлое глубже, чем коммуна Салли под Норвичем. Я мог бы проехать восточнее, миновать Кембридж, где не бывал двадцать лет. Но старый университетский городок, где я познакомился с Мириам и Диком Сазерлендом, стоил того, чтобы сделать крюк, хотя бы ради проверки, остались ли прежними мои сложные чувства к этому месту.

К счастью, все беспокойные воспоминания забылись в реве плотного автомобильного потока на подъезде к городу. Кембридж разросся: промышленные и научные комплексы охватило кольцо скучных жилых кварталов и торговых центров. Посередине, как Старый город в Танжере, сохранился университет – достопримечательность для дисциплинированных групп японских туристов, прибывающих на немецких автобусах с телевизорами в салоне. Студентом я молился, чтобы новый Томас Кромвель покончил с этими университетами, но массовый туризм справился с этим сам, затопив старые университетские городки – как скоро покончит с Римом, Флоренцией и Венецией.

Я оставил машину у реки, перешел Кем и присоединился к японцам, обходившим Королевский колледж. Кандидаты в мантиях болтались рядом, как скучающие статисты в надежде привлечь взгляд режиссера. Фальшиво-эксцентричные члены совета позировали перед часовней с застенчивостью мелких характерных актеров – ждали, пока испанская телегруппа наладит освещение. Дух Диснея и колорит тематических парков витал над готическим камнем. Я слушал экскурсовода и ждал, когда тот признается, что вся часовня – копия из оргстекла для туристов, а оригинал сейчас находится в запасниках заботливого Фонда Форда на Лонг-Бич.

Кембриджские старцы, Резерфорд, Кейнс и Крик, давно депортировались в предприимчивые американские университеты, оставив после себя телеакадемию, интересующуюся только расценками на консультации по сценариям. Между тем реальный мир, впервые увиденный мной с седла мотоцикла, еще не исчез. Вдали от туристов и позирующих господствовала упорная реальность американской силы. За живыми изгородями и решетчатыми заборами стояли на взлетных полосах ядерные бомбардировщики – гаранты цивилизации и порядка, лелеемых университетами.

Заслышав американский самолет, я свернул с дороги у Милденхолла. Над нами пронесся огромный бомбардировщик. Мимо прошла машина с американским летчиком, проводящим увольнительную с семьей. Пилоты вне базы одевались в гражданское – так лесник в природном заповеднике незаметно присматривает за капризной фауной. Остановившись в узкой аллее, я сквозь ограду рассматривал растрескавшийся бетон вокруг ракетных шахт. Невоспетый, не заслуживший памяти цемент был почтеннее нарядных начищенных камней университета. Взлетные дорожки вели в более осмысленный мир, к вратам памяти и обещаний.

* * *

– Джим! Ты не изменился… хоть бы предупредил!

– Салли?.. Милая, ты же…

– Я – переменилась. Еще бы, господи!

Она яростно обняла меня – руки, обихаживавшие козу, ребенка и мужа, набрали силу. Коротко остриженные волосы были зачесаны от пухлого веселого лица – так могла бы выглядеть более благоразумная младшая сестра Салли, жена врача из Филадельфии. От ее кожи поднималась радуга запахов, отбросивших меня к первым годам женитьбы – детский лосьон, стиральный порошок, приправы, недавно пересаженная герань, теплая грудь и подмышки, и поверх всего – лучшие духи, купленные ради встречи.

Я положил подарки и любовно оглядел ее, поражаясь внешности бодрой англо-американской домохозяйки. Она была только на третьем месяце, но как будто отяжелела вдвое – красивая женщина с сильными бедрами и теплым