— Хватит уже всем стоять в дверях, — произносит она бодро. — На кухню. Все трое. Освальд, место. И не смей рычать на гостей, раз уж я их впустила.

Пес, конечно, не выглядит согласившимся с ее решением, но после еще одного короткого движения ладони Каина все-таки отходит к арке и ложится там поперек прохода, не сводя с меня тяжелого взгляда, пока я направляюсь в соседнюю комнату.

Кухня оказывается маленькой и теплой. У окна круглый стол, накрытый простой скатертью, в углу буфет с банками, мисками и стопками тарелок, на стене полки с травами, связками сушеных яблок и какими-то коробками, перевязанными тесемками. Мы садимся за стол, пока Агнес торопливо ставит на стол большую чугунную кастрюлю, потом хлеб, и все это делает с напряженным сосредоточием, за которым очень легко прячется забота. Потом она разливает по мискам что-то для меня непонятное, от которого пахнет так резко, что мне даже странно, как люди живут, постоянно находясь внутри таких плотных запахов.

— Я есть не буду, — говорю, когда она ставит миску передо мной, и, заметив, как ее руки на миг замирают над столом, быстро добавляю. — Просто я не ем человеческую еду. Но чай или отвар с удовольствием.

Она замирает на секунду, потом медленно кивает, подвигая к краю стола чайник.

— Не ешь, значит. Ну и ладно, не стану же я тебя в миску носом тыкать. Отвар так отвар. У меня есть мята, чабрец и смородиновый лист на такой холод.

Агнес быстро наливает мне темный, травяной отвар и ставит кружку передо мной.

Каин сразу берется за ложку, но ест медленно, иногда отламывая хлеб, и по его спокойному лицу невозможно понять, нравится ли ему еда, устал ли он или думает уже о чем-то другом. Напротив Адарис тоже наконец тянется к еде, и после дней на сухом эридском пайке, ягодах и сырых овощах, должен был бы наброситься на горячее первым, но нет, даже сейчас он ест сдержанно и сидит так прямо, будто делает одолжение и этой похлебке, и столу, и всему дому сразу.

Я грею ладони о чашку с чаем, вдыхая пар с запахом смородины, и молчу, потому что любую фразу сейчас придется прорывать через слишком густое молчание. Наверное, именно поэтому Агнес в какой-то момент не выдерживает и сама ломает эту тишину.

— Нет, так дело не пойдет, — говорит она твердо, переводя дух. — Я хочу объяснений, Каин, и не твоих этих обрубков, из которых потом самой приходится смысл выковыривать. Не поверю я, что ты просто решил заглянуть к старой Агнес после собственной смерти, да еще с эридой под боком и с… — она бросает быстрый взгляд на Адариса, задерживаясь на нем, и хмурится, — этим вот в придачу.

Каин поднимает на нее взгляд, и я сразу чувствую, как меняется воздух за столом, потому что в нем снова появляется та жесткость, которую пес и этот дом ненадолго с него сняли.

— Мне нужно оставить здесь Селину. На время.

Агнес щурится так резко, что в уголках глаз собираются морщины.

— Нет, мальчик мой, вот это ты сейчас даже не начал объяснять, — произносит она настойчиво. — «Оставить здесь Селину», «на время», — это не разговор, это ты мне кинул голые кости и думаешь, что я ими сыта буду. Куда ты собрался, говори по-человечески.

— Я буду в Долкаре. Больше тут нечего объяснять.

Агнес смотрит на него еще несколько долгих секунд, видно, что ей очень хочется заставить его сказать больше, но все же она тяжело выдыхает, трет пальцами висок и качает головой уже не сердито, а устало, словно понимает, что прямо сейчас большего все равно не добьется.

— Ладно, — выдыхает она. — Не нравится мне это, совсем не нравится, но я не слепая и вижу, что спорить с тобой сейчас все равно что пытаться сдвинуть печь. Оставишь ее здесь, раз уж решил. Но не думай, что я на этом успокоилась. Мы к этому разговору еще вернемся.

— Адарис тоже останется здесь, — добавляет Каин, так что ложка в руке Агнес замирает. Она медленно переводит взгляд на Адариса, потом обратно на Каина, и на ее лице на несколько секунд появляется то самое выражение человека, который уже не уверен, смеяться ему или просто лечь лицом в стол и полежать так до весны.

— Ну конечно, — произносит она, откладывая ложку и откидываясь на спинку стула. — А почему бы и нет. Я ведь, видимо, именно для этого и дожила до своих лет, чтобы под старость внезапно обзавестись молчаливой эридой, от которой у меня собака едва не поседела окончательно, и вот этим… — она делает в сторону Адариса неопределенный жест ладонью. — Этим слишком красивым и слишком подозрительным мужчиной с лицом человека, который либо вырос во дворце, либо сжег его собственными руками.

Адарис очень медленно поднимает бровь, словно услышал о себе не оскорбление, а любопытную характеристику, которую теперь внутренне примеряет.

— Должен признать, — произносит он спокойно, — описание вышло удивительно щадящим.

— Ты помолчи пока, я еще не договорила, — отзывается Агнес, даже не глядя на него. — Я, между прочим, гостей не гоняю, я женщина мирная. Но ты мне вот что скажи, Каин, как мне все это объяснять людям? У нас с девочками заведено собираться на чай, на карты, на пироги, и не смотри на меня так, это дело важное. И завтра как раз такой день. Они придут, все трое. И что мне, по-твоему, им говорить?

Она поворачивается ко мне.

— Что она мне какая-нибудь дальняя родня с севера? Что у них там у всех такие глаза и волосы? Да они меня на смех поднимут раньше, чем я чай по чашкам разолью.

Потом она резко переводит взгляд на Адариса и всплескивает рукой.

— А про этого что прикажешь рассказывать? Что это мой постоялец? Или сказать, что он скорбный вдовец, потерявший вкус к жизни и по ошибке забредший ко мне вместо монастыря?

Я все-таки не выдерживаю и опускаю голову, пряча улыбку в паре от кружки. Напротив Адарис кладет ложку на стол, очень аккуратно промокает губы салфеткой и поворачивается к Агнес с невозможным спокойствием.

— Вдовец звучит оскорбительно уныло. Я бы предпочел хотя бы изгнанного аристократа с трагическим прошлым.

— Нет уж, — сразу отвечает Агнес. — У тебя