Злость придавала мне сил. Слепая, животная ярость. Я вспомнил бандитов из Нью-Джерси. Вспомнил страх в глазах Скай тогда. И сейчас. Я не дам ему уйти. Не дам никому больше угрожать своей женщине. Никогда.

«Будь я проклят!»

Расстояние между нами медленно, но сокращалось. Снегоход буксовал в глубоком снегу на окраине посёлка. Карл оглянулся и увидел меня. Его лицо исказилось удивлением и злобой. Он попытался развернуть машину, чтобы выехать и дать очередь, но не справился с управлением, и «Вайпер» занесло.

Я бежал, не чувствуя ног, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей решимости. Я поднял «Глок». Руки дрожали от усталости и боли, дыхание сбилось. Целиться было почти невозможно. Но я помнил её крик. Помнил её глаза.

Я остановился. Поймал мелькающую в снежной пелене спину. И нажал на спуск. Выстрел прозвучал глухо. Пуля ударила Карла точно между лопаток. Он дёрнулся. Его руки разжались, и снегоход, неуправляемый, врезался в сугроб и заглох. Сам Карл медленно съехал на снег и замер.

Я стоял, опираясь руками на колени, пытаясь отдышаться. В ушах звенело. Боль вернулась, острая и неумолимая. Я подошёл к нему. Он лежал лицом вниз, а вокруг него на белом снегу растекалось алое пятно. Всё было кончено. Но на всякий случай я выстрелил ему в голову, повреждая мозг.

Когда я, хромая, вернулся к складу, стрельба уже стихла. Мэтт обнимал плачущую Бэтти. Отец Моррисон, с окровавленным плечом, но на ногах, помогал другим. А посреди этого хаоса стояла Скай. Она смотрела на меня, и по её прекрасному лицу текли слёзы. Она не бежала ко мне. Она просто ждала.

Я подошёл, и только тогда она бросилась в объятия, вцепившись в меня так, словно боялась, что я испарюсь, как какой-нибудь чёртов призрак.

— Дурак… — всхлипывала она, уткнувшись лицом в мою куртку. — большой, русский дурак… Бежал за ним, как ненормальный… Я думала…

— Я обещал, что всё будет нормально, — хрипло прошептал я, гладя её по волосам и чувствуя, как дрожь покидает её тело. — И я сдержал слово.

Она отстранилась, посмотрела на меня, потом на окровавленный след, который я оставил на снегу.

— Ты истекаешь кровью, идиот.

— Пустяки, — попытался улыбнуться я, но получилось криво. — Немного задели руку. Ничего, заживёт.

Мы стояли среди руин нашего хрупкого мира. Шериф был жив, бандиты мертвы, заложники спасены. Мы снова победили. Но цена этой победы, как и всегда, была написана на наших лицах, болью, страхом и бесконечной, выматывающей усталостью. Но пока мы держались друг за друга, в этом ледяном аду оставался смысл. Оставалась жизнь.

На следующее утро воздух в Интернешнл-Фолс был чист, холоден и неподвижен, словно сама природа затаила дыхание, стараясь не тревожить память о вчерашней ночи. В церкви, она же спортзал, снова собрались почти все выжившие. Запах пыли, дыма и пота смешивался с лёгким душистым ароматом сосновых веток, которые кто-то принёс и положил на импровизированный алтарь.

Отец Моррисон стоял перед нами. Его лицо было бледным, под глазами залегла тёмная усталость, а левое плечо туго перевязано под рясой. Но голос его, тихий, достигал каждого сердца.

— Мы собрались здесь, чтобы помянуть тех, кто пал вчера, — начал он, и в зале воцарилась абсолютная тишина. — Мы молимся за наших. За Джона и Элис, что погибли, защищая свой дом. Да обретут они покой в Царствии Небесном.

Он помолчал, переведя дух. Казалось, он собирается с силами.

— И мы также помолимся за них. За Карла, Тодда, Майка и других. За тех, кто пришёл к нам с оружием в руках и ненавистью в сердце.

По залу пронёсся сдержанный ропот. Кто-то неодобрительно качнул головой.

— Да, они были нашими врагами. Да, они совершили зло. Но даже в аду… Даже в аду есть место для раскаяния. Мы не знаем, что привело их на этот путь, какие демоны терзали их души. Это судить не нам. Но в этом мире…

Отец Моррисон обвёл взглядом зал, и в его глазах горел суровый, неугасимый огонь.

— В этом мире мы должны защищать тех, кто ещё жив. И мы защитили. Ценой крови, ценою боли. Но защитили. И в этом, наш долг и наша правда.

Я стоял не внутри, а у распахнутой двери, прислонившись к косяку, и глядел на белые просторы за окном. Моя рука была туго перевязана. Пуля одного из бандитов всё же чиркнула по предплечью, когда я врывался на склад. Но это была ерунда. Гораздо сильнее ныла старая рана на животе и что-то новое, глубинное, в самой душе. Я смотрел на заснеженные ели, на бездонное синее небо, и внутри находилась пустота, выжженная вчерашним адом.

Почувствовал лёгкое прикосновение. Скай подошла бесшумно и положила руку на моё плечо. Ладонь была тёплой. Я накрыл её своей здоровой рукой.

— Ты спас всех, — тихо сказала она, глядя на меня своими ясными голубыми глазами, в которых читалась и усталость, и облегчение.

Я покачал головой, глядя на людей, выходящих из церкви, на Мэтта, который помогал идти раненому Барлоу.

— Нет, — ответил я. — Не я. Мы. Все, кто вчера взял в руки оружие. Все, кто не струсил. Барлоу, Мэтт, Фрэнк… даже тот парень Кевин, который отбил у них второй склад. Спасла не одна моя пуля. Нас спасло то, что мы были вместе.

Мы вышли наружу. У сложенной из старых кирпичей стены, где постоянно горел костёр для обогрева дежурных, уже сидел Мэтт. Он курил самокрутку, а другой рукой крепко приобнимал Бэтти, которая, казалось, совсем прилипла к нему. Увидев нас и отца Моррисона, он приподнял потрёпанную армейскую фляжку.

— Ну что, падре!

Голос бородача был хриплым, но в нём снова появились привычные нотки балагана.

— Теперь можно и выпить за победу? А то вдруг завтра опять какой-нибудь ушлёпок решит, что он тут «командир»? Хочу отметить этот исторический момент, пока не начался следующий ад.

Отец Моррисон, подошедший к костру, улыбнулся. Это была редкая, лёгкая, почти мальчишеская улыбка, которая на мгновение сгладила все морщины на его усталом лице.

— Только одну, Мэтт, — сказал он. — И только если поделишься.

Мэтт с готовностью протянул ему фляжку. Священник сделал небольшой глоток, поморщился и вернул её. Я обнял Скай за плечи, притянул к себе, чувствуя, как она доверчиво приникает ко мне всем телом. Она положила голову мне на грудь,