полоску оленьей кожи. Пояс сделала сама, отец был кожевником и я часто наблюдала, как он работал в мастерской. Ремень получился не таким, какие делал отец, но вполне пригодным. Я натягиваю его поверх туники, затягиваю пряжку потуже, чтобы держал тепло и не мешал двигаться. Сверху накидываю тяжелый плащ с густым волчьим мехом. Обуваю высокие сапоги до колена и крепко шнурую их.

Бросаю последний взгляд на пустую постель и выхожу из спальни в коридор, направляясь прямо к двери. Подхожу, дергаю за ручку, но та не поддается.

Я дергаю сильнее.

Потом еще раз.

Дерево только глухо вздрагивает в ответ.

Несколько секунд я просто стою, не веря в настолько человеческую по своей нелепости мысль, которая приходит мне в голову первой. Каин… запер меня? Я снова дергаю ручку, уже с силой, упираясь плечом. Дверь едва заметно подается, но не открывается.

— Да ты совсем голову потерял, — тихо произношу я, сжимая челюсть и отступая от двери.

Я поворачиваюсь к окну, и уже по дороге успеваю подумать, что ладно, дверь для дураков, окно для упрямых, а я, к несчастью для него, никогда не была удобной пленницей. Отодвигаю штору, берусь за створку, тяну вверх, потом в сторону, потом сильнее, но рама даже не шевелится.

— Нет, не может быть, — выдыхаю я с нервным смешком.

Наклоняюсь ближе, вглядываясь наружу, и только тогда замечаю в деревянной раме с внешней стороны вбитые гвозди. Несколько мгновений я просто смотрю сквозь толстое стекло на заснеженный двор, и понимаю, что клетка, которую Каин выстроил вокруг меня, уже захлопнулась окончательно.

— Это уже не смешно. Это уже очень странно. — говорю я, отходя на шаг.

Быстро осматриваю комнату и сразу замечаю тяжелый бронзовый подсвечник на столе у стены. Каин правда думал, что это меня остановит? Правда решил, что если запереть дверь и заколотить раму, я сяду на постель, сложу руки и стану ждать, пока он вернется?

— Нет уж, — произношу я, уверенно беря подсвечник в руку.

Тяжелая бронза врезается в стекло с сухим треском, по комнате разлетаются осколки, холодный воздух тут же врывается внутрь. Я смахиваю с подоконника крупные стеклянные зубья, упираюсь ладонями в дерево и, подтянувшись, перелезаю наружу. На миг останавливаюсь, прислушиваясь к себе. Где-то глубоко внутри, теперь тянется тонкая, живая нить, пульсирующая теплом. Нить, ведущая к Каину. Закрыв глаза и сосредоточившись, ясно чувствую направление — он находится где-то у озера, в той самой стороне, где когда-то произошла наша последняя встреча с Эзаром.

С ним я обязательно поговорю, но позже. Когда смогу смотреть ему в глаза, не дрожа от злости и боли. А сейчас мне нужна Мирель.

Большинство эридов, встречающихся мне по пути, уже явно знают о моем возвращении. Никто не останавливается и не выказывает открытого удивления. Вместо этого они настороженно обходят меня стороной, и в каждом из них сквозит напряжение и враждебность. Для них я все еще предательница, вернувшаяся из мертвых, и это возвращение явно не принесло им радости.

Направляясь к дому Эзара, который теперь, судя по всему, принадлежит Мирель, я сворачиваю за угол старой каменной постройки и вдруг замираю, прижавшись спиной к стене. Из конюшни, расположенной неподалеку, выходит фигура Карда, а следом за ним Тарен, дергающий плечом, будто только что таскал что-то тяжелое.

— Неплохая вышла охота. Мирель будет довольна, если эти не передохнут раньше времени. — бросает Кард своим хриплым голосом.

Тарен только коротко хмыкает.

Они проходят мимо моего укрытия, пока я стою, прижавшись спиной к холодному камню, и первое, что приходит в голову, что Кард должно быть, уже успел побывать с утра в Запредельном лесу, и снял с ловушек какую-нибудь косулю или кабана. Но уже в следующую секунду мысль спотыкается. Почему тогда они вышли из конюшни? Кард терпеть не может лошадей после того случая с кобылой, которая когда-то лягнула его так, что он потом неделю ходил с перекошенным лицом. Тогда он пообещал собственноручно пустить на ремни любую тварь с копытами.

В груди шевелится то самое глухое, упрямое чувство, которому я привыкла доверять. Отталкиваюсь от стены и, вместо того чтобы продолжить путь к дому Мирель, осторожно направляюсь к конюшне. Толкаю тяжелую дверь и вхожу внутрь, ожидая увидеть стойла, услышать привычное фырканье, глухой перестук копыт, увидеть своего коня, который, наверное, давно одичал без меня или достался кому-то из стражей.

Вместо этого я вхожу в длинное помещение и замираю прямо на пороге.

Лошадей нет.

Ни одной.

Вся конюшня переделана так грубо, что от прежнего вида остались только балки под потолком да каменные стены, а все остальное занято клетками, внутри которых сидят люди, и их слишком много, чтобы не понять сразу, что именно здесь происходит.

Охота Карда была не на оленя и не на кабана.

Они ловят людей.

Я делаю шаг, не осознавая этого движения, и в этот момент один из сидящих ближе к прутьям резко поднимает голову, впиваясь в меня острым взглядом, в котором нет ничего, кроме открытой, жесткой ненависти.

— Еще одна голодная тварь пришла, — хрипло бросает он, подаваясь вперед.

— Что ты на нее рычишь, Рик. Она, кажется, сама не совсем понимает, куда зашла, — протягивает мужчина из соседней клетки. — Или понимает, но делает вид, что удивлена, — добавляет он уже тише, проводя пальцами по прутьям, — что, впрочем, тоже занятно.

Я смотрю на них, на эти клетки, на лица за прутьями, на цепи, брошенные в углу, и внутри поднимается такая ясная мысль, что от нее хочется не кричать даже, а просто что-нибудь разбить, потому что Мирель, видимо, решила, что самый разумный способ прокормить Луциор — это держать людей в клетках, как запас на черный день. Только она не понимает, чем это для нас обернется. Если люди узнают, а они узнают, тогда они сюда придут не с разговорами и не со старыми сказками о чудовищах. Они придут с мечом, с огнем, с арбалетами, с собаками, с ненавистью, и будут убивать нас всех до последнего.

Я не должна вмешиваться. Понимаю, что только вернулась, что сама едва стою на ногах, что у меня нет права рваться в их порядок. Но не могу. Просто не могу, особенно после того, что Мирель сделала с Каином, и мысль о том, что все это связано, уже впивается в меня так глубоко, что я разворачиваюсь раньше, чем кто-либо успевает снова заговорить.

Стремительно вылетаю