открыла, свитки с картами, серебряные украшения, непривычно яркие ткани, маленькие резные фигурки из дерева и даже стеклянные флаконы с ароматными маслами. Все эти предметы пылятся в углу, собранные в аккуратные ящики и сундуки, потому что мне никогда не хватало времени на них, а жить среди людских мелочей казалось лишним для меня.

В дальней части дома выделяется отдельная комната, ставшая еще одной привилегией, дарованной мне Эзаром, — там стоит большая каменная чаша. Все эриды мылись в горячем источнике одной из пещер, и я сама по-прежнему ходила туда, считая глупым таскать сюда воду и ждать, пока она нагреется в очаге под чашей. Но сам факт того, что Эзар это устроил, раздражал меня тогда и раздражает сейчас, потому что в этом было все его обычное «я даю тебе больше, чем другим, значит, ты должна быть благодарна и полезна».

Каин вносит меня в спальню и укладывает на постель. Матрас прогибается мягко, подушки слишком чистые на вид для комнаты, в которой долго никто не жил, и я невольно скольжу взглядом по знакомым вещам. Спальня осталась такой же скромной и строгой, какой я ее оставила, с широкой кроватью, занимающей почти всю стену, тяжелым деревянным изголовьем, небольшим камином в дальнем углу, и единственным узким окном, пропускающим сквозь толстое стекло слабый свет луны. Каменные стены стоят голыми, без лишних украшений, лишь одно старое покрывало из темной шерсти лежит свернутым на сундуке, а на полке у окна стоит единственный подсвечник с оплывшей свечой, напоминающий о тех вечерах, когда ко мне приходил Эзар.

Каин окидывает комнату быстрым оценивающим взглядом и уже поворачивается к двери.

— Отдыхай, — произносит он коротко. — Я прослежу, чтобы все было сделано.

Он выходит в коридор, начиная отдавать распоряжения четким, командным голосом, не терпящим возражений. Я приподнимаюсь на локте, наблюдая, как эриды, собравшиеся у входа, молча слушают его и тут же разбегаются выполнять указания. Все это выглядит настолько неестественно, что меня начинает мутить от странности происходящего. Эриды слушаются, делают, что им велено, стараясь не встречаться с ним глазами. Один, проходя мимо, даже слегка задевает меня плечом, и тут же отшатывается и бледнеет в ожидании удара. Каин только смотрит на него, и этого оказывается достаточно, чтобы тот бегом вылетел из комнаты.

Я сижу и думаю, что видимо пока нас не было, мир окончательно сошел с ума.

Что вообще случилось? Люди и эриды примирились? Почему Каин так свободно отдает распоряжения эридам в Луциоре? Почему Мирель это позволяет? Почему Кард молчит? Почему все вокруг смотрят на него так, будто одновременно боятся и ненавидят, но все равно подчиняются?

Вопросов столько, что они уже буквально толкаются под языком, но каждый раз, когда я открываю рот, взгляд цепляется за Каина, за его лицо в свете разгорающегося камина, за то, как резко он поворачивает голову на любой лишний звук.

И потому я пока молчу.

Сижу на краю постели, кутаясь в его плащ, и смотрю, как он разжигает камин уже сам, потому что, видимо, никто из присутствующих не делает этого достаточно быстро. Огонь наконец подхватывает сухие щепки, вспыхивает ярче, по комнате идет первое настоящее тепло, а за стеной слышится плеск воды, которую таскают в каменную чашу.

Каин окидывает комнату последним быстрым взглядом, проверяя, не осталось ли здесь еще чего то, что может помешать, задержать, раздражать его одним фактом своего присутствия, потом поворачивается ко мне.

— Раз так вышло, переночуем сегодня здесь.

— А завтра?

— А завтра решим по обстоятельствам. Ванна готова. Иди.

Это «иди» звучит как очередное распоряжение, одно из десятка, которые он уже успел раздать в моем доме так естественно, будто давно взял за правило командовать здесь всем, включая меня. Я уже собираюсь вставить слово, но Каин резко оборачивается к тем, кто еще остался в комнате.

— Все вон из дома. Немедленно.

Эриды не спорят, и молча, один за другим начинают выходить, стараясь двигаться как можно тише и быстрее, не поднимая глаз и не задерживаясь даже на миг. Последний из них плотно прикрывает за собой дверь, и в доме наконец наступает тишина, нарушаемая только потрескиванием огня в камине.

Я поднимаюсь с постели, скидывая с плеч плащ, и иду по коридору к дальней комнате, где стоит каменная чаша, уже наполненная водой, от которой поднимается густой пар. Каин останавливается за моей спиной и в следующую секунду одним резким движением разрывает сорочку. Ткань расходится с сухим треском, сползая с плеч и падая к моим ногам бесполезной тряпкой.

Я вздрагиваю скорее от неожиданности, чем от страха, и вскидываю на него глаза.

— Что ты…

— Она тебе больше не понадобится, — отвечает он так спокойно, будто разрезал бинт, а не сорвал с меня последнюю приличную преграду между мной и его новым, слишком тяжелым взглядом.

— Ты наконец скажешь мне, что с тобой происходит?

— Позже обсудим.

— Нет, мы обсудим это сейчас.

Каин не отвечает.

Он просто кладет ладонь мне между лопаток и подталкивает к каменной чаше. Я делаю шаг, потом еще один, ступая босыми ногами по влажному камню. Когда я опускаюсь в воду, тепло воды болезненно ударяет по телу, и я невольно закрываю глаза, погружаясь ниже, позволяя воде обнять меня до плеч, и только тогда поднимаю взгляд.

Каин стоит в дверном проеме.

Просто стоит, опираясь плечом о косяк, и смотрит. За его спиной темнее, чем здесь, из комнаты тянет отблеском камина, и на этом фоне его силуэт кажется вырезанным из черного металла.

Я провожу ладонью по воде, больше чтобы занять руки, чем по необходимости.

— Меня тянет к тебе, Каин, — начинаю я, злясь на саму себя за эту откровенность, но не в силах остановиться. — И в то же время я чувствую, что что-то не так. Ты рядом, и это должен быть ты, но... Не тот.

Он отрывается от косяка и делает шаг, останавливаясь у самой чаши и смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде столько напряжения, что вода вокруг меня вдруг кажется холодной по сравнению с ним.

— Привыкнешь, — произносит он наконец.

— Слабое утешение.

— Это не утешение. Это факт.

— И что именно я должна принять как факт, Каин? Что ты смотришь на меня так, будто собираешься либо придушить кого-нибудь, либо…

Я запинаюсь сама, потому что договаривать оказывается опаснее, чем хотелось бы.

— Либо взять тебя прямо