Надо успеть выжать максимум. Кто хорошо отработает — получите премиальные, как обещал.

— А волки? — спросил кто-то из задних рядов. — Они тоже мыть будут?

Игнат хмыкнул.

— Волки охраняют, — ответил я. — Штольц никуда не делся. Весна — самое время для нападения. Так что днём у нас четыре поста по периметру, ночью — шесть. Игнат, ты распределишь караулы.

— Есть, — коротко бросил он.

— Вопросы? — я подождал, но народ молчал. — Тогда разойдись. Отдыхайте сегодня, завтра начинаем.

* * *

— Ну, с Богом, — сказал я, когда всё было готово. — Архип, Сенька — на ручку. Федька, Кузьма — грунт кидайте. Воду пускайте!

Заслонку открыли. Поток ледяной весенней воды хлынул в желоб, ударил в барабан.

— Крути! — крикнул я.

Архип и Сенька налегли на рукоять. Барабан со скрипом провернулся раз, другой, потом пошёл веселее. Федька с кряхтением кинул первую лопату речного песка в жерло.

Внутри загрохотало. Камни забились о стенки, вода забурлила, превращая песок в мутную жижу. Мелочь пролетала сквозь отверстия и падала на шлюз, а крупные камни, отмытые до блеска, выкатывались с другого конца барабана в отвал.

— Ещё! — азартно крикнул я. — Не жалей!

Работа пошла конвейером. Двое крутят, двое кидают, один отгребает пустую породу. Шум стоял такой, что уши закладывало: грохот камней, плеск воды, скрип вала, тяжёлое дыхание людей.

Это была не ювелирная работа в шурфе. Это была промышленная переработка. Мы брали не качеством грунта, а количеством. Бутара пожирала песок с жадностью голодного зверя. То, что раньше промывали бы в лотках полдня, здесь пролетало за десять минут.

К обеду мужики взмокли, несмотря на прохладный ветер.

— Подмениться! — скомандовал я. — Свежую смену на вал!

Игнат, наблюдавший за процессом с винтовкой на плече (береженого Бог бережет, а Штольц не дремлет), подошёл ко мне.

— Ловко, — оценил он, глядя, как мутная вода бежит по шлюзу. — Только есть ли толк? Грязи много, а золота не видать.

— Золото тяжёлое, Игнат. Оно не плавает, оно прячется. Вечером увидим.

Вечер наступил быстрее, чем обычно. Солнце покатилось за верхушки елей.

— Стоп машина! — крикнул я. — Воду перекрыть!

Поток иссяк. Барабан остановился. Наступила звенящая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием рабочих. Все собрались у шлюза. Даже дети — Мишка, Матвей и Тихон — прибежали смотреть.

Я подошёл к колоде. На дне лежало серое сукно, забитое чёрным шлихом — тяжёлым песком.

— Ну-ка… — я аккуратно начал снимать трафареты.

Под ними, в складках ткани, что-то тускло поблёскивало. Но настоящего результата ещё не было видно. Сукно нужно было сполоснуть.

Мы сняли ткань, отнесли к бочке с чистой водой. Я сам начал прополаскивать её, вымывая всё, что накопилось за день. Потом, когда осадок осел на дно бочки, я слил лишнюю воду и перевалил тяжёлую чёрную массу в большой доводочный лоток.

Артельщики обступили меня плотным кольцом. Слышно было только, как сопит Федька.

Я начал промывать. Круговыми движениями, аккуратно, смывая лёгкий песок. Чёрный шлих уходил неохотно. Но вот, на самом краю, появилась жёлтая полоска.

Она росла. Становилась шире, ярче.

Когда я смыл последние остатки магнетита, на дне лотка лежала горсть золотого песка. Не самородки, нет. Мелкая, как манка, золотая пыль и чешуйки. Но их было много.

Я вскинул лоток, показывая добычу.

— Ну как, Федька? С гулькин нос?

Федька вытянул шею, глаза загорелись.

— Едрит твою налево… — выдохнул он благоговейно. — Петрович… Да тут же… тут почти, как мы с тепляка за день брали!

— То-то же, — я усмехнулся, чувствуя, как отпускает напряжение. — Это называется технология, мужики. Мы взяли бедную землю, но прогнали её много. И взяли своё.

Кузьма хлопнул Архипа по спине так, что кузнец чуть не поперхнулся.

— Голова ты, Архип! И ты, Петрович, голова!

— А теперь, — я ссыпал золото в кожаный мешочек, — всем двойную пайку ужина. И по чарке. Заслужили. Но завтра — с рассветом на бутару. Пока вода высокая, мы эту речку выдоим досуха.

Артель загудела, но теперь это был гул одобрения. Люди поверили. Они увидели, что даже когда земля уходит из-под ног (в прямом смысле), у меня есть план.

* * *

Следующие дни пролетели в лихорадочной работе.

Мы вставали с рассветом, когда воздух ещё был холодным, а над рекой стоял туман. Работали до темноты, пока можно было различать песок от ила. Ели на ходу — Марфа с Татьяной варили кашу и похлёбку прямо на берегу, в больших котлах. Спали мало, но крепко — усталость валила с ног.

Бутара работала без остановки. Архип приставил к ней двух человек посменно — один следил за подачей воды, второй загружал песок и выгружал промытое. Барабан крутился день и ночь, пока хватало света от костров.

Золото шло. Не рекой, но стабильным ручейком. Каждый вечер мы взвешивали намытое — редко когда был фунт. Чаще больше. Иногда и полтора-два. За неделю набралось около четверти пуда чистого золотого песка и мелких самородков.

Люди работали с азартом. Они видели результат, видели, как растёт кожаный мешок с золотом, который я держал в конторе под замком. Знали, что часть этого богатства достанется им.

Но не всё шло гладко.

На восьмой день случилась первая неприятность.

Я проверял шлюзы, когда услышал крик. Обернулся — Гришка, один из помощников Архипа, бежал от реки, держась за руку. Кровь сочилась между пальцев.

— Что случилось? — я перехватил парня, осматривая рану.

— Барабан… — он морщился от боли, — зацепило рукав, потянуло. Я дёрнулся, ось кожу содрала.

Рана была неглубокой, но широкой — кожа ободрана вдоль предплечья, кровь текла обильно.

— Архип! — рявкнул я. — Останови барабан! Сейчас же!

Кузнец рванул к затвору, перекрыл воду. Барабан остановился со скрипом.

Я отвёл Гришку к костру, усадил на бревно. Достал из кармана фляжку с самогоном — та самая, что всегда носил для дезинфекции.

— Терпи, — сказал я коротко и плеснул на рану.

Гришка взвыл, но стиснул зубы, не дёргаясь. Я промыл рану, забинтовал чистой тряпкой, которую Марфа всегда держала наготове.

— Три дня отдыхать, — сказал я, завязывая узел. — Потом на лёгкие работы. За барабан больше не подходить, пока рука не заживёт.

— Но… — начал было Гришка.

— Без «но», — отрезал я. — Здоровье дороже золота. Ещё раз зацепит — руку оторвёт.

Я повернулся к Архипу, который стоял, виноватый и сердитый одновременно.

— Что случилось?

— Он сам виноват, — буркнул кузнец. — Говорил же — к барабану в рукавицах подходить, рукава подвязывать. Не слушался.

— Тогда теперь правило, — сказал я громко, чтобы все слышали. — Кто работает у барабана — рукава завязывать на запястьях. Рукавицы толстые надевать. Волосы под шапку убирать. Это