тянутся к моему животу тонкие магические щупальца, холодные и цепкие, как корни под землёй. Они не интересовались моим самочувствием, их волновала искра плода. Её цвет. Её плотность. Её природа.

— Расслабьтесь, Ваше Высочество, — произносил один из них, высокий мужчина с узкими пальцами и запахом лекарственных трав, — это всего лишь проверка.

Его ладонь зависала в нескольких дюймах от моего живота, и я чувствовала, как по коже пробегает неприятная дрожь.

— Проверка чего? — спрашивала я спокойно, глядя ему прямо в глаза.

Он улыбался, но его аура вспыхивала тревожным оттенком.

— Стабильности. Королевская кровь должна быть… устойчивой.

Королевская кровь. Не моя. Не ребёнка. Кровь династии.

Каждый раз они уходили с одинаковым заключением:

— Кровь чиста, Ваше Высочество. Развитие соответствует сроку. Никаких… отклонений.

Слово «отклонений» всегда произносилось с едва заметной паузой. И каждый раз я чувствовала, как в коридоре за дверью сгущается чёрная воронка. Король получал доклад.

Однажды, когда целитель задержался дольше обычного, я поймала его запястье прежде, чем он успел отдёрнуть руку.

— Что вы ищете? — спросила я тихо.

Он замер. Его зрачки расширились.

— Я… исполняю приказ.

— Какой?

Он не ответил. Но мне и не нужно было.

Вечером, когда служанки уносили подносы с едой, опуская взгляды, будто боялись встретиться со мной глазами, я оставалась одна. И тогда маска осыпалась. Я садилась на край кровати, обхватывая руками тяжёлый живот, и позволяла себе дышать без контроля. Слёзы, которые я копила весь день, прорывались потоком. Я прижималась лицом к подушке, чтобы заглушить звук, чтобы стражники за дверью не услышали, что принцесса воет, как раненое животное.

Я скучала по нему до физической боли. В груди было пусто и одновременно слишком тесно. Воспоминания приходили не картинками, а ощущениями. Его ладони, осторожные и тёплые. Его взгляд, в котором не было расчёта. Его голос, низкий, иногда насмешливый, иногда серьёзный до пугающей глубины.

— Ты смотришь так, будто видишь меня насквозь, — сказала я ему однажды в Асадале.

— Я и вижу, — ответил он тогда. — Но не то, что видят они.

— Посмотри на меня, — шептала я теперь в пустоту, сжимая кулон на груди. — Посмотри, что они со мной сделали. Посмотри, как я снова играю их роль.

Жемчужина внутри кулона пульсировала холодным янтарным светом. Она отзывалась на моё дыхание, на биение сердца, на каждую волну боли. Иногда мне казалось, что я слышу отголосок его присутствия.

— Ты бы смеялся надо мной, — шептала я, касаясь пальцами кулона. — Сказал бы, что я драматизирую.

Внутри меня шевельнулось маленькое существо. Я замерла, положив ладонь на живот.

— Я знаю, — тихо сказала я уже не ему, а ребёнку. — Я знаю, что ты ни в чём не виноват.

Эта двойственность сводила меня с ума. Я любила этого ребёнка так, как, наверное, не любила никого. Он был живым доказательством того, что во мне ещё есть свет, что меня не сломали до конца.

И в то же время я боялась.

Боялась того, что он для них значит. Боялась, что его маленькое сердце уже вписано в их расчёты. Я видела это в глазах Короля, когда он приходил проведать меня.

— Ты выглядишь уставшей, Виолетта, — говорил он, останавливаясь у окна, будто случайно, будто без намерения. — Но это естественно. Ты несёшь будущее Элларии.

— Я несу ребёнка, — отвечала я ровно.

Его губы изгибались в едва заметной улыбке.

— Это одно и то же.

Однажды он подошёл ближе, положил ладонь мне на плечо. И я почувствовала, как его магия шевельнулась, она коснулась не только меня, они коснулись плода. Лёгкий импульс. Очередная проверка.

Я сжала зубы, удерживая щит, который училась держать днём и ночью.

— Всё идёт так, как должно, — произнёс он, убирая руку. — Не разочаруй меня.

Когда он уходил, я долго стояла неподвижно, слушая, как затихают его шаги. Затем опускалась на кровать и прижимала ладони к животу.

— Ты не их, — шептала я. — Слышишь? Ты не их.

Внутри отзывалось мягкое движение.

Я любила этого ребёнка всем сердцем. И именно поэтому понимала: он — моя самая страшная уязвимость. Через него меня можно было держать на цепи. Через него можно было заставить меня подчиниться. Через него можно было сломать меня окончательно. Даже сейчас я не могла в той же мере активно искать информацию и выстраивать саботаж.

Но он же был и моим спасением.

Потому что каждый раз, когда я чувствовала его толчок, я вспоминала, зачем всё это делаю. Не ради мести. Не ради трона. Ради того, чтобы однажды он родился в мире, где никто не будет тянуть к нему магические щупальца.

— Я вытащу нас отсюда, — сказала я вслух, глядя в тёмный потолок. — Обоих. Даже если для этого мне придётся сжечь всё.

***

Боль пришла ночью глубокой, нарастающей волной, словно сама земля под дворцом решила разверзнуться и напомнить мне, что жизнь требует платы. Она не была похожа на ту изощрённую магическую пытку, которой подверг меня Король, когда стирал мою память. Эта боль была иной, живой и первобытной. Она не вторгалась извне, она поднималась изнутри, раздвигая границы моего тела, требуя выхода с властной, неоспоримой силой.

Сначала я стиснула зубы, надеясь, что это очередной ложный приступ, что можно переждать, пережить и заставить себя дышать ровнее. Но следующая волна скрутила меня пополам, и я поняла: время пришло.

Дворец, обычно погружённый в липкую тишину ночи, мгновенно ожил. Шаги в коридоре, приглушённые команды, шорохи ткани, звон металлических инструментов — всё слилось в напряжённый ритм. Король Гидеон лично распорядился, чтобы к моим покоям не допустили никого лишнего. Только три целителя, принесшие клятву верности лично ему, повитуха и моя матушка, чьё лицо казалось высеченным из камня.

Я видела его тень за дверью. Он не входил, но был рядом. Его присутствие ощущалось так же ясно, как боль в моих костях.

Меня уложили на широкую кровать, балдахин откинули, тяжёлые занавеси раздвинули. Свечи горели ярче обычного, отбрасывая пляшущие отблески на стены. Воздух пах кровью, травами и озоном — магия целителей уже была в работе.

— Дыши, Виолетта. Просто дыши, — шептала матушка, стоя у изголовья и сжимая мою руку так сильно, что костяшки её пальцев побелели.

Я смотрела на неё сквозь пелену боли. Её губы двигались, произнося едва слышные слова,