Бирона стал вопросом сохранения чести Франции, вопросом о том, какая из трех партий лучше всего проявит свой патриотизм. За четыре дня до продажи дворца Сенат проголосовал за то, чтобы отложить сделку, и предложил правительству подумать, не приобрести ли эту собственность навечно.

Решение вопроса затянулось на два года, и, когда наконец правительство купило отель Бирон за шесть миллионов франков, Огюст был уверен, что выиграл битву. За это время он закончил иллюстрации к «Цветам зла», сделал множество отдельных кистей и несколько бюстов. Герцогиня, казалось, стала постоянной спутницей его жизни, и он редко появлялся в Медоне — стоило увидеть Розу, как начинались слезы и обвинения.

Через три месяца после того, как правительство купило дворец, Огюсту неожиданно предложили выехать. Для него это было ударом. Страшно обеспокоенный, он снова посетил Клемансо.

Клемансо сказал:

— Я ничем не могу помочь. Я больше не премьер.

— Но в чем причина?

— Буржуа кричат, что всех нужно выселить из дворца, там якобы происходят дикие оргии. Это кощунство, заявляют они, что подобное происходит в отеле Бирон, который в свое время был монастырской школой.

— Чепуха! — не выдержал Огюст. — Я не устраиваю никаких оргий!

— Их устраивают де Макс с Айседорой Дункан. Но правительство отнеслось к вам с уважением. Вам дают три месяца, а им предложено оставить дворец немедленно[139].

Заметив насмешливую улыбку на лице Клемансо, Огюст понял, что все уговоры бесполезны, нужно искать иной выход. Но мысль о том, что придется затевать борьбу заново, заставила его призадуматься. Через месяц ему стукнет семьдесят один. У него едва хватает сил на работу, даже герцогиня утомляет его. А эта тяжба еще на несколько лет. Его уже не будет в живых, когда она разрешится. Но тяготы переезда не для него. Надо добиться поддержки правительства. И тут ему пришел на ум план — столь простой и легкий, что сначала он не поверил в его успех. Однако выхода не было, и Огюст предложил:

— Мосье Клемансо, а что если я завещаю все свои произведения Франции? Как вы думаете, позволят мне взамен дожить во дворце до конца жизни?

— Чтобы затем открыть в нем музей? — Клемансо задумался. Предложение не лишено смысла. — Нет, это слишком сложно.

— Музей Родена, если это звучит не очень тщеславно.

— За шесть миллионов франков? Довольно высокая цена за искусство.

— Я завещаю все, что сделал, государству. Мои произведения не останутся без покупателей, так что вы на этом ничего не потеряете[140].

— И взамен вы просите только разрешить вам жить там? — Клемансо был удивлен таким великодушием.

— Да. С тем чтобы после моей смерти дворец стал Музеем Родена.

— Неужели для вас так важно остаться в этом дворце, дорогой друг? — спросил Клемансо уже более доброжелательно.

— Мне хочется собрать свои работы в одном месте, насколько это возможно.

— Идея неплохая.

— Вы думаете, ее поддержат?

— Не знаю. — Однако Клемансо готов был действовать. — Но попытаться стоит, мэтр. Нужно подготовить петицию на тех условиях, что мы сейчас с вами обсудили; нет-нет, вы должны держаться в стороне, этим пусть займутся ваши влиятельные друзья. А затем обратитесь ко мне, Бриану и Пуанкаре. К тому времени один из нас станет премьером, и можно будет что-то предпринять.

Огюст последовал совету Клемансо, и снова имя его появилось на первых страницах французских газет. Его предложение стало предметом всеобщего обсуждения. Сторонники его доказывали, что через несколько лет произведения Родена будут стоить куда больше шести миллионов — цена на них все время растет — и что это для государства большая выгода[141].

Правительство начало с Огюстом переговоры о возможных условиях соглашения, но решение затянулось. Прошло три месяца, а Огюст и не собирался выезжать, хотя оставался теперь единственным обитателем отеля; правительство дало ему отсрочку еще на полтора года и намекнуло, что не исключены и последующие отсрочки.

Огюст, в благодарность, сделал бюст Клемансо, который, видимо, навсегда отошел от власти, хотя еще пользовался авторитетом во Франции.

Огюст считал бюст своей лучшей работой; ему удалось передать энергичность и решительность, присущие этому человеку, с оттенком цинизма. Но Клемансо отказался принять бюст, заявив:

— Вы меня сделали коварным восточным властелином.

— Вы ведь наполовину Тамерлан, наполовину Чингисхан, не правда ли? — спросил Огюст.

Клемансо все-таки отказался от бюста, а когда Огюст спросил, принято ли какое-нибудь решение в связи с его предложением, Клемансо холодно заметил:

— Ваши друзья ведут себя так воинственно, будто у правительства нет иных забот. На днях я говорил с Пуанкаре, и премьер сказал: «Знаете, Клемансо, что волнует нас сейчас больше всего? Не отношения с Германией, Россией и Турцией или наше участие в Антанте, а мосье Роден».

— Значит, мои условия могут быть приняты?

— Это значит, что Пуанкаре раздражен. Я сомневаюсь, чтобы вам продлили срок аренды. Когда он истекает, Роден?

— Кажется, в начале 1913 года. Неужели столько препятствий?

— Тут действует оппозиция. Существует много вопросов, по которым Пуанкаре, Бриан и я не согласны, но в одном мы сходимся — отель Бирон всем страшно надоел.

— Вы все против меня.

— Мэтр, вы ничего не понимаете. Франция разделена в этом вопросе. — Клемансо вздохнул. — Если мы примем ваши условия, половина Франции воспримет это как обиду. Если мы не примем, другая половина сочтет оскорблением. И Пуанкаре и мне приходится действовать осторожно.

Огюст понял. В политике самым ценным было мнение избирателей.

Герцогиня ожидала результатов встречи с Клемансо, и, когда Огюст коротко сказал:

— Кажется, мы можем надеяться, — и не добавил больше ничего, она огорчилась — если предложение Огюста будет принято, все ее планы рухнут. Рильке застал герцогиню перед полупустым графином.

— Он что, женат на этой женщине, на Розе? Чем-нибудь ей обязан? — спросила она.

С тех пор как начался роман с герцогиней, мэтр редко видел Розу, но Рильке не мог себе представить, чтобы Роден совсем оставил ее. Герцогиня продолжала:

— Как вы думаете, могут деньги старика достаться его сыну? — И, заметив удивление на лице поэта, взяла себя в руки и пояснила: — Мне это нужно знать в интересах мэтра, чтобы не было никаких затруднений с созданием музея. Я не хочу новых препятствий.

Она вышла в сад, и Рильке, выбрав удобный момент, попытался предупредить мэтра о намерениях герцогини, но Огюст не стал слушать. Он твердил одно:

— Рильке, мы должны добиться своего. — Он все больше увлекался идеей создания Музея Родена.

Герцогиня вошла в мастерскую, лицо ее было возбужденным, но она уже отрезвела и, когда Рильке удалился, спросила:

— Теперь ты счастлив, Огюст? Правда?