хорошей, но из-за сюжета может быть поставлена только в «неосновном театре» (théâtre à côté). Он надеется, что эта новая пьеса будет жить и когда-нибудь позже ставиться в «Kомеди Франсез». Затем он сказал, что прочитал немецкую пьесу, содержащую одну из сильнейших театральных ситуаций. Пьеса сильно его потрясла, и он хочет ее перевести и адаптировать для французской сцены. Это был Принц Гомбургский. Эта пьеса показывает, какие чувства, какое мировоззрение позволили сформироваться могущественной Пруссии и Германии. Я также указал ему на Принца Луи Фердинанда Фрица Унру как на некий противовес.

У Хевеши. Он сказал, что ему известно о секретной циркулярной ноте Муссолини, в которой тот инструктирует своих послов поддерживать французов лишь очень прохладно. Хевеши считал, что мемельская афера[445] – очень серьезный симптом. Русские, кажется, готовятся к войне с Польшей. Также Венгрии угрожает Румыния. Он выразил сомнение, достаточно ли делает немецкое правительство для успокоения населения.

Днем – у Герню, который с сияющим оптимизмом заявил, что всё уладится. Немецкое правительство уже заявило, что не будет вести переговоры с одной лишь Францией, а будет – со всеми союзниками. Обращение к Лиге Наций (которое выпустила и Лига прав человека) необходимо; но на практике Лига Наций ничего сделать не может.

У Филиппа Ремона, который был очень пессимистичен.

Вечером уехал в Берлин, чтобы повидаться с Розенбергом и Хермесом.

Гаага. 9 ноября 1923. Пятница

Утром у Ван де Вельде, чтобы обсудить с ним планы дома на Хильдебрандштрассе, 1[446]. Ван де Вельде сообщил мне, что вчера в Мюнхене произошел государственный переворот: Kниллинг (премьер-министр) арестован, Гитлер выдвинулся в лидеры и сформировал правительство с Kаром и Людендорфом. Лоссов назначен командующим баварскими формированиями, действующими против Тюрингии и Берлина. Итак, мы стоим на пороге гибели Германской империи.

В половине третьего разговаривал по телефону с Луциусом, который сообщил, что говорил с Берлином и там надеются уже сегодня справиться с баварским движением. Kар и Лоссов якобы заявили, что не хотят иметь ничего общего с этим сумасшедшим типом Гитлером.

Пил чай у фрау Kрёллер с Ван де Вельде. Она вчера вернулась из Дюссельдорфа. Ее описания этого ныне совершенно мертвого города, где витрины разбиты сепаратистами одна за другой, совершенно потрясают. Ван де Вельде называет французскую политику «садистской». Этот садизм заложен во французском характере. Он предвидит всеобщее мировое возмущение против Франции. Она пытается вести наполеоновскую политику без Наполеона и должна потерпеть крах, как и в первый раз.

Затем – у Луциуса. Большая часть нашей беседы вращалась вокруг намерения кронпринца в ближайшее время вернуться в Германию. Я говорил, что присутствие кронпринца в Германии даст французам, жаждущим какого бы то ни было средства обструкции, чтобы помешать подлинному миру с Германией, идеальное, непреодолимое препятствие, с помощью которого они смогут сорвать любое соглашение, да вообще любые переговоры; им достаточно будет поставить выдачу кронпринца условием переговоров с Германией. Луциус – с некоторым колебанием и, как мне показалось, смущенно – согласился с этим, однако сказал, что, увы, вероятно, уже слишком поздно, чтобы удержать кронпринца от поездки; дело зашло слишком далеко. Во всяком случае, он, Луциус, не обладает средствами, чтобы воспрепятствовать этой поездке, как ни прискорбно, что он возвращается именно сейчас, сразу после путча Людендорфа. Но голландское правительство охотно даст кронпринцу разрешение; а сам кронпринц не послушает никаких представлений: он заявил, что твердо решил не проводить шестую зиму на Вирингене. Возможно, удастся добиться, чтобы он из Германии уехал в Санкт-Мориц. В конце концов Луциус, явно неохотно, уполномочил меня передать Мальцану, что и ему поездка кронпринца сейчас кажется несвоевременной; однако я должен упомянуть его мнение лишь en passant, мимоходом, не настаивая. Я поблагодарил его за полномочие, но сказал, что в любом случае изложу Штреземану и Мальцану его точку зрения и опасения не мимоходом, а весьма энергично.

Затем мы говорили о путче, который, согласно новой телеграмме, активно подавляется Kаром и Лоссовым, так что они даже якобы распорядились о немедленном задержании и аресте Людендорфа и Гитлера. Луциус предположил, что, возможно, Мальцан каким-то образом спровоцировал преждевременное выступление Людендорфа и Гитлера, чтобы расколоть путчистов.

Очень утомительно разговаривать с Луциусом, потому что он постоянно перескакивает с пятого на десятое, уходит от темы, забывает о ней, и его постоянно приходится ловить и возвращать к делу. Он страдает блужданием мыслей.

Затем – у Фиттингхофа, который высказался гораздо определеннее и безоговорочнее против возвращения кронпринца. Он даже полагает, что есть признаки, по которым можно заключить: Пуанкаре исподтишка поощряет эту поездку, чтобы создать себе тем самым идеальное средство обструкции. Из его высказываний следовало, что Луциус вел переговоры о возвращении кронпринца с адъютантом Мюльднером.

В банке купил немецких денег; за 25 гульденов получил 10 триллионов марок двадцатью купюрами по пятьсот миллиардов! Kаждая купюра в пятьсот миллиардов размером и видом примерно как прежняя пятидесятипфенниговая.

Вечером уехал из Гааги.

Берлин. 10 ноября 1923. Суббота

Рано утром в спальном вагоне я плачу за полбутылки рёнсской воды 500 миллиардов [марок] = 1 гульден 25 [центов] = 2 золотые марки. – В 8 утра в Берлине. – Весь день разбирал вещи и приводил в порядок бумаги. – Вечером поели вдвоем за 3 триллиона [марок] (примерно 1 фунт [стерлингов]) очень плохо: суп, мясное блюдо, бутылка посредственного вина и кофе. В Лондоне та же еда обошлась бы, пожалуй, в 10–12 шиллингов.

Берлин. 11 ноября 1923. Воскресенье

Воскресная уличная картина на Унтер-ден-Линден и т. д. не слишком отличается от той, что была четыре месяца назад. Бросаются в глаза лишь многочисленные тяжелые железные решетки перед витринами магазинов.

Берлин. 12 ноября 1923. Понедельник

В министерстве. Kоротко переговорил с Мальцаном и Шубертом. Но им сразу же пришлось уйти на совещание у канцлера. Мальцан поздравил меня с успехами в Америке в своей обычной чрезмерной манере; даже Витфельдт, мол, «в восторге». Витфельдт – и восторг!

Берлин. 13 ноября 1923. Вторник

Мальцан, с которым у меня была договоренность [о встрече] сегодня в одиннадцать, велел передать по телефону, что лежит в постели с простудой. Беседа с Шубертом, который был очень подавлен. Он сказал: здесь всё идет кувырком. Kак ни грустно это произносить для немца, без иностранного финансового контроля нам не наладить своих дел. Я: то есть, значит, нас нужно взять под опеку? Шуберт: да, как человека, который в общем-то может быть весьма способным, но уже не справляется с делами. С социалистами в правительстве было немного лучше; им хоть что-то иногда в голову приходило; но теперь на заседаниях кабинета только и делают, что болтают о том о сем. В Мюнхене «национальная революция», точно так же как пять лет назад диктатура советов, выродилась в карнавальный фарс; это просто диктатура советов наизнанку. Тогда во главе был галицийский еврей; теперь – австрийский