en ce moment). Единственное, что мне кажется возможным, – это локальные договоренности (arrangements locaux). Любая идея арбитража (со стороны Америки или Лиги Наций) была бы плохо воспринята здесь». Для всей проблемы (помимо локальных соглашений) возможно только одно – «прямые переговоры между Парижем и Берлином (conversations directes entre Paris et Berlin); либо это, либо ничего, сейчас можно предпочесть ничего (ou bien cela, ou rien, maintenant, on peut préférer rien)»! Я сказал, что все наши прекрасные планы восстановления, планы новой Европы лежат в руинах. «Да, – сказал он, – убийство бедного Ратенау стало убийством наших идей (l’assassinat de ce pauvre Rathenau a été l’assassinat de nos idées)».

Затем – у Марка Санье. Он сказал: из-за парламента сейчас ничего нельзя сделать. Правда, если бы, скажем, Америка пошла на вмешательство, предложив денежную сумму немедленно (не обещания, не перспективы на будущее), и если бы Лига Наций и папа объединились с Америкой, тогда было бы оказано такое давление на французское общественное мнение, что, возможно, Пуанкаре бы пал. Он вовсе не был против обращения к Америке и считал, что д’Эстурнель, о возражениях которого я упомянул, видит только парламент, а не страну. Страна хочет только видеть деньги, хочет, чтобы налоги не повышали. Откуда придут деньги и что станет с оккупацией Рура, если она получит их из другого источника, – ей совершенно безразлично. Я сказал ему, что нам грозит социальная катастрофа, если ситуация продлится и будет развиваться дальше. Он повторил: в этот момент во Франции из-за парламента ничего нельзя сделать. «Вам лучше было бы попытаться в Америке» (C’est en Amérique que vous feriez mieux d’essayer).

Вечером с Вильмой на спектакле Мадемуазель Бурра Kлода Ане. Ничего особенно нового, но блестяще сыграно (Театр Елисейских Полей, г-жа Питоев).

Париж. 16 января 1923. Вторник

Промышленники Рура по приказу из Берлина вчера отказались от дальнейших поставок репарационного угля, даже за плату. В результате французы сегодня занимают Дортмунд, то есть распространяют оккупацию почти на весь Рурский регион. Настроение крайне напряженное. Сегодня утром говорят, что промышленники, несмотря на запрет Берлина, возобновили поставки угля.

С утра провел час у Пенлеве. Сказал ему, что прямые переговоры между Германией и Францией, которых, очевидно, здесь все желают и на которые надеются, кажутся мне в нынешних обстоятельствах невозможными, потому что немецкое общественное мнение их категорически отвергает и, кроме того, потому что мы, левые, в принципе выступающие за переговоры, также должны отвергать их под давлением силы, так как это противоречит всем нашим принципам – подчиняться силе. Следовательно, необходимо создать новую ситуацию с помощью чего-то, что вновь сделает переговоры возможными. Пенлеве сказал: он всегда был за «интернационализацию» репарационного вопроса. Новая ситуация может быть создана, если Америка вмешается и будет готова на жертвы. Я указал, что Америка сделала предложение Хьюза. Пенлеве сказал: да, но оно означало лишь передачу вопроса банкирам. Это Пуанкаре (как Пенлеве, казалось, намекал, и справедливо) отклонил. Банкиры видят всегда лишь ближайшее настоящее и собственные интересы. Но суть проблемы, как сказал Пуанкаре (это была самая интересная и убедительная часть его речи), заключается в следующем: если Германия сейчас, уплатив сумму, соответствующую ее нынешней платежеспособности, станет свободной, в то время как Франция сохранит большую часть долгов, то через 5, 10 или 15 лет Германия приобретет такую экономическую и политическую мощь над Францией, что это будет означать крах Франции. С одной стороны – Германия, которая прямо сейчас находится в опасности, с другой – Франция, которой опасность грозит в более поздний срок (à échéance). Банкиры примут во внимание лишь нынешнюю опасность или истощение Германии, а не последующую, столь же серьезную угрозу для Франции. Решение проблемы должно учитывать обе опасности. Затем он спросил, что же, собственно, должен был предложить Бергман. Я сказал: 20 миллиардов и 1 или 2 последующих платежа по 5 миллиардов каждый. Рейно назвал это совершенно недостаточным. Но если проблема такова, как ее сформулировал Пенлеве, то ее можно решить, скажем, так: Германия сейчас выплатит то, что может, но дополнительно выдаст «расписку на будущее улучшение». Пенлеве подхватил мысль о расписке и сказал: да, это, вероятно, и есть решение. Это можно было бы принять в сочетании с предложением Бергмана как основу для переговоров. Затем я спросил его, считает ли он, что вмешательство Америки будет благоприятно воспринято значительной частью общественного мнения во Франции (что д’Эстурнель отрицал). Пенлеве сказал: конечно, если Америка готова на жертвы и подходит к проблеме так, как он ее ранее сформулировал, то есть с включением расписки на будущее улучшение, поскольку подавляющее большинство французов хочет не авантюр, а денег и безопасности. Я еще спросил, с чем общественное мнение скорее примирится – с Америкой или с Лигой Наций? После короткого колебания Пенлеве сказал: «С Америкой, потому что она может предложить нечто позитивное; тогда как Лига Наций не может». Тогда я сказал: «Если я буду ориентировать наши круги и значительные части общества в Германии в духе американского вмешательства (возможно, с участием Лиги Наций), будут ли он и его друзья также подхватывать и поддерживать это движение во Франции?» Пенлеве ответил утвердительно.

Филипп Ремон завтракал со мной у Ларю. В ходе разговора он рассказал, что служит личным секретарем Аното и в качестве секретаря комиссии готовил урегулирование австрийского вопроса через Лигу Наций. Мы обсудили репарационный вопрос с той точки зрения, что необходимо преодолеть нынешнюю силовую ситуацию. Я спросил, что, по его мнению, имеет здесь шансы в качестве основы для переговоров. Он сказал: в первую очередь то, что позволит избежать повышения налогов (как предлагается сейчас, на 20 %). Араго и его группа уже по этому поводу обращались к министру финансов. Ремон сказал: говоря цинично, надо попытаться завоевать группу Араго, главную опору Пуанкаре. Она видит весь вопрос во внутриполитическом свете и с точки зрения предстоящих выборов. Она отступит, если увидит перспективы избежать повышения налогов до выборов. Германия должна как-то суметь заткнуть дыру в 4 миллиарда бумажных франков в бюджете.

Однако другая информация рисовала иную картину. Ремон рассказал: поскольку из Германии поступает слишком мало кокса, французским сталелитейщикам сейчас приходится покупать его в Англии, причем выходит гораздо дороже. Следствие: цены на сталь во Франции в последнее время так выросли, что страдают все другие отрасли промышленности, а также строительство. Сталелитейная промышленность абсолютно нуждается в дешевом немецком коксе. Я спросил, не подталкивала ли она, возможно, поэтому к рурской экспедиции, чтобы получить кокс дешево через контроль над немецкими коксовыми заводами? Ремон не стал это отрицать; сказал, что не в курсе.

Он был за организацию вмешательства; также считал, что Америка важнее всего; но следует выдвигать Лигу