class="p1">— Работает! — крикнул я. — Налетай, братцы! Выбирай грунт, пока тёплый!

Работа пошла. Тяжёлая, адская работа. В тепляке было жарко, как в бане, люди раздевались до пояса, пот лил ручьём, смешиваясь с грязью и копотью. Выбрав оттаявший слой, снова разводили огонь. Шахта уходила вниз медленно, метр за метром. Стенки крепили брёвнами — «венцами», чтобы не задавило плывуном.

На третий день, на глубине четырёх метров, кайло Михея звякнуло обо что-то твёрдое. Не о камень. Звук был другой. Глухой.

— Коренник! — заорал он из ямы. — До скалы дошли!

Я спустился вниз по сколоченной из жердей лестнице. Воздух здесь был спёртый, тяжёлый. На дне шурфа, в свете факела, блестела мокрая серая глина, перемешанная с галькой. Это были «пески» — тот самый слой, лежащий на скальном основании, где скапливается золото.

— Бадью давай! — скомандовал я наверх.

Мы набрали полную бадью этой грязи. Подняли наверх. Потащили во второй тепляк — промывочный, где Архип уже соорудил печь и грел воду в огромном чане.

Вся артель сгрудилась у дверей. Ждали.

Я сам взял лоток. Зачерпнул тёплой воды, начал мыть. Глина растворялась неохотно, вода мутнела. Я крутил лоток, сливал муть, снова доливал. Сердце стучало в рёбра. Если там пусто — мой авторитет рухнет. Меня поднимут на смех.

Осталась горсть чёрного шлиха. Я плеснул ещё воды, сделал последнее, аккуратное движение, смывая лёгкие песчинки.

На чёрном фоне, в углу лотка, ярко, вызывающе жёлто блеснула полоска. Не пыль. Не чешуйки. Зёрна. Крупные, с рисовое зерно, тяжёлые золотины.

— Есть! — выдохнул я и поднял лоток, показывая всем.

Тишина взорвалась криком. Мужики лезли смотреть, толкались, тыкали пальцами.

— Золото! Настоящее! Зимой!

— Ай да Петрович! Ай да голова!

Елизар подошёл, глянул на лоток, перекрестился.

— Против природы идёшь, Андрей Петрович. Но Господь, видать, попустил. Богатое золото. Жирное.

С этого дня жизнь в лагере изменилась. Скепсис испарился, сменившись золотой лихорадкой. Теперь мне не нужно было подгонять людей. Они сами рвались в шахту, спорили за очередь спускаться в забой. Мы заложили ещё два шурфа. Дым от труб тепляков поднимался над тайгой, как дым от деревни, которой здесь не должно было быть.

Мы добывали. Мы жили.

Глава 3

Вечер выдался на редкость тихим. Мороз, прихвативший тайгу за горло ещё с утра, к ночи окреп, выморозил из воздуха всю влагу, и звёзды над «Лисьим хвостом» горели ярко и зло, как глаза волков в зимнюю ночь. В такие вечера звук разносится далеко, каждый скрип снега под сапогом слышен за версту, поэтому дозорные на вышках не дремали, кутаясь в тулупы по самые носы.

Я собрал людей в большом срубе, который мы теперь использовали и как столовую, и как зал собраний. Теснота, жар от печи, запах распаренных тел, махорки и щей — всё это создавало атмосферу почти домашнего уюта, насколько он вообще возможен в артельском лагере посреди тайги.

На столе передо мной лежали весы. Те самые, аптекарские, с маленькими гирьками, которые я купил у аптекаря. Рядом — кожаный мешочек.

— Подходи, артель! — громко сказал я, и гул разговоров стих.

Люди потянулись к столу. В их глазах я видел то, ради чего они терпели холод, грязь, дым в тепляках и страх перед Рябовым. Надежду. Осязаемую, тяжёлую надежду.

— Семён! — вызвал я первого.

Семён, всё ещё придерживая больную руку, вышел вперёд.

— Отработал ты на совесть, хоть и калечный пока, — сказал я, отмеряя на весах золотой песок. — Вот твоя доля. И премия за то, что в тепляке не ныл, а дело делал.

Я ссыпал песок в маленький бумажный кулечек, скрученный из обрывка старой газеты (бумага здесь ценилась, но для такого дела не жалко). Семён взял её дрожащими пальцами, взвесил на ладони, и лицо его расплылось в щербатой улыбке.

— Благодарствую, Андрей Петрович. Век помнить буду.

— Егор! Михей! — Мужики подошли, я отвесил им золотого песка. Делал это нарочито медленно, чтоб все видели сам процесс. — Тебе, Михей, с учетом премиальных за самородок. — Он расплылся в улыбке и благодарностях. Остальные смотрели с уважением и некой толикой зависти. Но не злобно.

Очередь двигалась. Я не просто раздавал зарплату. Я укреплял фундамент своей власти. Золото — лучший цемент. Когда мужик чувствует тяжесть драгметалла в кармане, он перестаёт быть просто батраком. Он становится партнёром. Младшим, зависимым, но партнёром.

— А теперь, — я поднял руку, когда последний кулечек перекочевал в мозолистую ладонь, — слушайте внимательно. Завтра на рассвете обоз в город пойдёт.

По рядам пронёсся одобрительный гул. Город — это жизнь. Это табак, сахар, новые портянки, вести.

— Игнат старшим пойдёт. С ним Фома — дорогу покажет, чтоб на рябовские посты не нарваться. И двое волков для охраны.

Я кивнул Игнату, который стоял у двери, скрестив руки на груди. Он был спокоен, как скала.

— Задача у них простая, но важная. Закупить всё, что нам на зиму нужно. Муку, крупу, соль, порох. Инструмент новый — пилы, топоры, гвозди. Игнат список составил, но если кому что лично надо — подходите к нему после собрания, деньги давайте, он привезёт. Табаку там или сапоги новые.

Мужики оживились. Начали переговариваться, считать мелочь.

— Но главное, — я понизил голос, и все снова затихли, — Игнат повезёт наше золото. То, что мы намыли, и то, что с собой принесли. Он передаст его Степану Захаровичу. А тот превратит его в деньги и ресурсы для нашей войны.

Я достал из-под стола тяжёлый, обшитый кожей ящик. В нём лежали слитки. Не те, кустарные, что мы плавили в начале. А ровные, аккуратные бруски, отлитые Архипом в новых формах.

— Здесь наше будущее, мужики. Если обоз дойдёт — мы зиму переживём королями. Если нет… — я не стал договаривать. И так понятно.

— Дойдёт, командир, — глухо сказал Игнат. — Зубами грызть буду, а донесу.

— Знаю. Фома проведёт вас козьими тропами. Главное — в городе не светитесь. К Илье Гавриловичу сразу и к Степану. И назад. Не задерживайтесь.

Когда собрание закончилось и мужики, довольные, начали расходиться по нарам, обсуждая заказы, я отозвал Игната, Елизара и Архипа.

— Ну что, мастера, — сказал я, разворачивая на столе большой лист грубой обёрточной бумаги, на котором углем был набросан чертёж. — Золото мыть научились. Теперь надо научиться мыть его много. И быстро.

Они склонились над столом. Архип почесал в затылке, разглядывая мои каракули.

— Это что ж за зверь такой, Андрей Петрович? Вроде на бочку похож, а вроде и на мельницу…

— Это, Архип, называется бутара. Или, по-научному, барабанный грохот с промывочным шлюзом.

В XIX