я знаю из телепрограмм да с почтового пространства… Что-то мне туда никто ничего толком не пишет… А ведь это так просто…

– Видишь ли, дело в том, что новости не совсем приятные, – продолжил инвалид грустным тоном. – Подобное по телеканалам не покажешь. Да и есть некоторые соображения секретности, как-никак. А самое главное, я знаю Бориса с пелёнок, и ты же сам закрепил меня при торжественной регистрации опекуном твоего сына со всеми вытекающими из этого обязанностями.

Пётр наконец опустил свой тяжёлый взгляд, добавляя в голос максимум ненависти и презрения:

– Я жестоко ошибся с выбором опекуна. Будь ты таковым на самом деле, сейчас бы постарался находиться рядом с Борисом.

– Несколько последних часов до прихода к тебе я и находился рядом с твоим сыном… – Дар сделал невероятно длинную паузу, после чего неохотно добавил: – А отправился сюда лишь после разговора с Борисом, после того как он пришёл в сознание.

И опять на добрую минуту у Светозарова помутилось в рассудке. Но на этот раз от непроизвольного сопереживания и страха за близкого, родного человека.

Несмотря на полуобморочное состояние, внешне Пётр Васильевич остался как каменное изваяние. И минута, прошедшая в полной тишине, заставила безногого Дара удивлённо хмыкнуть:

– Неужели вся твоя прежняя любовь к старшему сыну была напускной? Не искренней?

Пришлось брать себя в руки, убирать возможные хрипы в горле и всё-таки объясняться с предателем:

– Не верю ни единому твоему слову. Так что, если желаешь, чтобы я хоть в чём-то поверил, немедленно приводи неотразимые доказательства. И то буду сомневаться.

– Ах да! Я же забыл, что ты меня считаешь злейшим врагом!

– Нет, ты не враг. С врагом можно воевать до последней капли крови, но при этом его уважать. Тогда как подобный тебе глист даже гипотетического уважения не достоин.

– Ага, значит, твоё презрение определяется выборным характером? – явно обиделся Горский. – Ту же самую Аскезу ты продолжаешь уважать, а от меня и оправданий выслушать не хочешь?

– Не хочу! – с гневом ответил землянин. – И ты не равняй свою мерзкую душонку с широкой и огромной душой Мураши. Ты не достоин даже пылью оказаться у неё под стопами!

– О-о-о! – с ехидцей протянул инвалид, усаживаясь в своей коляске удобнее. – Да ты, как вижу, остался неравнодушен к этой кобре?

– Ещё чего не хватало?! – зафыркал Пётр, после чего снизошёл к объяснениям. – Во-первых, Аскеза, всегда имела иные принципы и сразу не соглашалась с методами нашего сопротивления. То есть никогда и никому не лгала. Что уже делает ей честь. Так что её дальнейшая карьера в стане моих врагов – это в первую очередь моё, и только моё упущение. Несмотря на её сногсшибательную в молодости красоту, она была женщиной уже тогда умной и последовательной, и мне показалось, что она сама поймёт все стороны правды и достигнет истины. Ну и жизненные неурядицы многое изменили, вот и получилось то, что имеем…

Предатель так и не оставил свой ехидный тон:

– А не боишься, что мадам Мураши потом прослушает нашу беседу и зашибёт тебя за слова о красоте, оставшейся в молодости? Она ведь до сих пор считается одной из самых прекрасных дам империи.

На это узник лишь скривился и вновь демонстративно перевёл свой взгляд на экран. После чего визитёр выдержал только две минуты в молчании:

– Значит, тебе неинтересно узнать, что с твоим сыном и почему он здесь? – не дождавшись реакции на свои слова, со вздохом продолжил: – Скорей всего, завтра, когда его жизни уже ничего не будет угрожать, Бориса привезут к тебе на свидание. Причём его мнения по этому поводу никто не спросит. Для общего блага империи целесообразно твоё искреннее согласие сменить политические приоритеты. И если понадобится, то для этого здесь соберут всех твоих детей.

Тут уже Светозаров себя выдал, у него в непроизвольном тике задёргалась изуродованная шрамом правая щека. Это предатель встретил с явным удовлетворением в тоне, продолжая с некоторой издёвкой:

– Зря надеешься, что о твоих остальных детях ничего не знают. Все они давно на учёте, и за ними ведётся пристальное наблюдение. В том числе и за теми, кто находится вне империи. И даже за твоей старшей дочерью, которая, как тебе кажется, надёжно спрятана во вражеском и ненавистном всем королевстве Гровуран, ведётся круглосуточная слежка.

Это и в самом деле могло оказаться страшным ударом по психике, да так оно внешне и выглядело: землянин побледнел, губы у него задрожали. Да и с хрипом в голосе явно не удалось справиться.

– Какие же вы все сволочи! И ты, и тебе подобные твари! Которые не только себя предают, но и готовы детьми товарищей расплатиться за кусок масла, брошенного им на куске хлеба!

– Зря ты так, – пустился Горский в рассуждения и наставления. – Неужели ты ещё не понял, что всё в нашем мире изменилось после открытия иных вселенных? Отныне все наши основные положения и хартии полной свободы для каждого «проходчика» стали основополагающими буквально в каждом отдельно взятом государстве. Даже самые уродливые в своей диктатуре гровуранцы уже пересмотрели некоторые законы и восстановили неприкосновенность тех людей, которые умеют двигаться сквозь пространство без применения устройств телепортации. Да и наши соратники толпами покидают подполье, получают титулы, поместья и живут полнокровной, интересной жизнью. Так сказать, в достатке и спокойствии. И тебе ничего не стоит обеспечить достойное существование своих детей. Только нужно сделать несколько публичных заявлений…

Дальше он продолжил интенсивно агитировать за сотрудничество с имперскими властями, приводя десятки доводов «за» и критикуя смехотворные попытки некоторых ортодоксов из среды мятежников, которые продолжают свою бессмысленную игру в подпольщиков.

Но его бубнящий голос оставался только фоном для размышлений Светозарова.

По правде говоря, не всё так было плохо, как надеялись имперские ищейки, пропагандисты и предатели из числа бывших соратников. Вряд ли они сумели выследить и установить точное местонахождение хоть одного ребёнка. В этом плане фанатично любящий отец предпринимал всегда тройные меры страховки, запутывал следы, как мог, и не доверял никому. А если и открывал некоторым ближайшим сподвижникам свои «семейные» секреты, то говорил каждому совершенно разное, на всякий случай часто взаимоисключающее друг друга.

Но из слов предателя стало понятно, что «сломался» и попал в число предателей практически второй человек в организации, так называемый начальник штаба всех боевых действий, которого десятки лет называли только по прозвищу Фанат. Только он получил когда-то сведения от Петра по поводу проживающей в Гровуране дочери. Да и то, что знал о частых визитах туда главного лидера «проходчиков» и не