в кабинете немолодой адмирал и ждал вестей от человека, который лежал у нас с простреленной рукой в лонгетах и не собирался этих вестей посылать. Пусть ждет. Мне сейчас есть чем заниматься. Первый раунд за мной.

* * *

Глава 6

После палаты я вернулся к Анне. У койки сидела Зимина, чуть ли не самая молодая из наших сестер, с листком на коленях, и при моем появлении встала. Листок она подала мне молча: пульс каждые четверть часа, столбиком, аккуратным ученическим почерком. Сто восемнадцать, сто шестнадцать, сто восемнадцать. Дыхание двадцать два. Ни провалов, ни скачков.

— Идите поешьте, Вера Николаевна. Я посижу.

Она кивнула и вышла, а я сел на ее табурет. Анна лежала все так же, запрокинув голову, с полуоткрытым ртом, и дышала часто, но без хрипа. Лицо за эти дни высохло, под глазами легли коричневые тени, губы потрескались. Я смочил их водой с ложки. На это она не отозвалась никак.

Подошло время очередного укола. Гольдин принес свежую склянку еще утром, и она дожидалась на холодном подоконнике, за занавеской, подальше от печки. Я прокипятил шприц, набрал треть дозы, ввел в мышцу бедра и сел с часами в руке, глядя на секундную стрелку.

Двадцать минут ничего. Пульс тот же, дыхание то же. Вторая треть. Через десять минут по телу прошел озноб, короткий, волнами. Пульс подскочил до ста тридцати и за четверть часа сполз обратно. Последнюю треть она не заметила вовсе.

Так теперь и шло, укол за уколом. Того первого ночного ужаса больше не повторялось, и чем дальше, тем яснее становилось: и не повторится. А вот почему — вопрос без ответа. То ли первая партия вышла грязнее остальных, то ли дробное введение делало свое дело, то ли в ту ночь на укол наложился приступ самой болезни, и раствор был ни при чем. Каждое объяснение годилось, проверить нельзя ни одного. В тетрадь я записал все три и поставил знак вопроса. Пусть стоит. Честный знак вопроса иногда полезнее красивого ответа.

Днем я перевязывал руку. Вера Николаевна держала лоток, я снял повязку и осторожно вынул марлю из ран. Сверху все выглядело прилично: края спокойные, серые налеты сходят, отделяемое жиже и светлее вчерашнего. Но когда я повел пальцами вдоль предплечья, по локтевому краю, в глубине прощупалось уплотнение. Я надавил — Анна застонала, а из нижнего угла разреза выступила капля густого желтого гноя.

Вот и он. Затек, который я пропустил ночью, или карман, который дозрел уже после. Неважно. Важно, что он есть и что сам он никуда не денется.

Никакой новой операции для этого не требовалось. Я обколол место раствором кокаина, подождал, расширил разрез книзу на два пальца и развел края корнцангом. Гноя вышло с чайную ложку, следом открылась серая омертвевшая клетчатка — ее я иссек ножницами до живого, до капель крови. Промыл полость теплым физиологическим раствором, без давления, вложил рыхлый марлевый выпускник, чтобы отток был свободным, и наложил повязку.

На все ушло минут десять. Анна дважды стонала и тянула руку прочь, Вера Николаевна придерживала. В другое время эти стоны меня бы огорчали. Сейчас нет: она отвечала на боль внятно и сразу, а три дня назад не отвечала почти никак.

Лекарство лекарством, а разрез разрезом. Ни один раствор, хоть трижды чудесный, не заменит его. Кто эту простую вещь забудет, тот и начнет губить больных, и с лекарством даже вернее, чем без него, потому что станет ждать чуда и тянуть время. Я записал ревизию в тетрадь.

Ближе к вечеру в дежурку заглянул Левицкий. Он приходил несколько раз на дню.

— Как она?

— Смотрите сами.

Он посмотрел листок.

— А ведь ей лучше, Вадим Александрович.

— Похоже на то.

— Нет, вы не отмахивайтесь. Я, честно скажу, думал — все. Такие не выживают, я их навидался. А эта выкарабкивается. — Он выпрямился и посмотрел на меня со странным выражением. — Чем вы ее колете?

— Своим составом. Расскажу, когда буду уверен, что он работает. Не раньше.

— Понял. Не спрашиваю. — Он поднял ладони. — Но когда будете уверены — я первый в очереди слушать.

Он ушел, а пришла Дарья Семеновна. Оглядела комнату, койку, больную, меня — все одним хозяйским взглядом, как принимала бы склад по описи.

— Так, — сказала она. — Рубаху ей сменить надо и волосы прибрать, вон как свалялись. Идите, Вадим Александрович, чаю выпейте, тут дело женское, без вас управимся.

Спорить с Дарьей Семеновной не стали бы и Ракитин с Сазоновым вместе. Я пошел пить чай, а когда вернулся через полчаса, Анна лежала в чистой рубахе, причесанная, волосы уложены вдоль плеча, подушка взбита как-то по-другому.

— Худая — страсть, — сказала Дарья Семеновна вполголоса. — Кожа да кости. Ну, это дело наживное, была бы жива. — И, уже в дверях, не оборачиваясь: — Хорошая девушка, сразу видать. Вы уж ее вытащите.

Что видать и откуда видать, если девушка которые сутки без памяти, я спрашивать не стал. У Дарьи Семеновны свои способы диагностики.

К ночи стало видно, что дело сдвинулось. Термометр показал тридцать девять и одну. Пульс сто десять, наполнение приличное. Дыхание двадцать, спокойное, без того мелкого частого рисунка, который я слушал раньше. Кожа обычного цвета, кисти и стопы теплые. Краснота на предплечье выше разрезов не продвинулась ни на палец, и даже побледнела.

И, главное, Аня менялась сама. Утром она была где-то очень далеко и отзывалась только на сильную боль. Теперь, стоило мне приподнять край повязки, она морщилась раньше, чем я успевал сделать больно. Здоровой рукой она пару раз согнала одеяло с груди, а когда сестра поправляла подушку, повернула голову сама.

— Анна, — позвал я громко, наклонившись.

Веки дрогнули. Один раз, отчетливо. И все, глаза не открылись. Но и это уже хорошо.

Из госпиталя я в тот вечер никуда не пошел. Ужин мне принесли в ординаторскую, я съел его, не разбирая, что ем, и принял доклад Гольдина. Тот держался на ногах вторые сутки и докладывал по тетради: сколько сырья пришло от Семена, сколько слито, сколько вышло после свечи. Выход был не слишком большой, но конвейер наш крутился без сбоев. И записка от Семена: пес мясо ест, повеселел, повязку не трогает.

— Идите спать, Яков Наумович, — сказал я. — Это приказ. Следующую партию сделаете утром, запас на ночь есть.

— А вы?

— А я по должности старше. Мне можно себя не жалеть.

Он посмотрел на меня, хотел возразить,