подрагивает. Мой левый глаз видит лучше правого: вся площадь как на ладони, у многих включены фонарики на телефонах. В глаза бьет свет от прожектора –  я неподвижно стою перед тысячами глаз.

– Кто мы? Вы помните? –  вопрошает Демна. –  Они отняли у нас историю! У нас больше нет голоса!

Толпа подхватывает. Не слова, а ритм дыхания. Это становится песней, мантрой, шепотом. Пошла запись: «гендер», «любовь», «искусство», «тело». Я вдруг ощутила, что я и есть Грузия, мы обе стараемся освободиться от прошлого, мы обе жаждем счастливого настоящего.

Я решаюсь, словно кто-то другой, запертый внутри долгие месяцы, теперь искал выхода. Наклоняю голову вниз и снимаю коробку. Чувствую, как волосы падают на плечи. По площади проносится волна глухого гула. Краем глаза я вижу, как остальные повернули коробки в мою сторону. У меня перехватывает дыхание, и я судорожно, со стоном хватаю ртом воздух. Крик зарождается где-то глубоко внутри, поднимается в область груди, распирает, все выше и выше, наконец застревает у меня в горле. Я смотрю прямо в камеру и открываю рот в беззвучном крике. На площади стоит невообразимый шум.

Демна надрывается в мегафон:

– Я сын человека, которого убили за Грузию. Но я не хочу умирать за нее. Я хочу, чтобы она наконец жила!

Звуки подъезжающих сирен заглушили его голос, десант спецназа высаживается на площади. Я вижу, как они бьют дубинками обычных людей, пробираются к сцене. Куда идти? Все бросились врассыпную, я сбегаю вниз по лестнице и оказываюсь в гуще толпы. Здесь страшно, люди паникуют, уши закладывает от криков. Только бы добраться до штаба. Меня сдавливает: я хочу выбраться, но это невозможно.

– Эй! Пожалуйста, пропустите! –  кричу я, но меня никто не слышит.

Кто-то отдавил мне ногу, я отшатываюсь и заваливаюсь на старушку, стоящую позади. «Только бы не упасть! А то конец». Я представляю, как грубые ботинки топчут меня, с усилием я распрямляю колени и принимаю вертикальное положение. Старушка вскидывает руку вверх, и ее браслет лопается, теряя драгоценные бусины. Никому нет до этого дела. Старушка смотрит на меня с грустью, я хватаю ее руку и кричу на грузинском: «Все будет хорошо», но она не слышит, или же это я не могу издать ни звука. Старушку уносит куда-то вглубь дышащего гигантского организма с человеческими конечностями. Над всеми нами проносится беспомощный детский крик.

Куда идти? Я кручусь и не вижу ничего, кроме чужих затылков и лиц: разъяренных и испуганных. Запрокидываю голову наверх и делаю глубокий вдох. Вижу небо. Звуки стали как будто тише. Надо переждать, и толпа рассосется, ослабит потные кольца и позволит двигаться.

Вдруг меня хватают и выдергивают: от мощного толчка голова мотнулась вперед. На меня смотрят совершенно прозрачные от выпитого глаза –  это Ираклий. Он вцепился в мою кисть рукой так, что она побелела и будто больше не принадлежит мне, и протискивает меня через тела: я спотыкаюсь и болтаюсь как тряпичная кукла. Через несколько секунд мы оба стоим в стороне.

– Дура, ****, Нино!

– Там старушка! Ей… нужна помощь!

– Молчи лучше, идиотка, никогда таких не видел, –  он разражается нецензурной бранью на грузинском. –  Бежим отсюда.

Глава 14

Могзауробис намдвили данишнулеба руказе арсебули цертилли ки ара, ахали хедваа / Настоящее назначение путешествия –  не точка на карте, а новый взгляд

Мы с Ираклием бежим по пустому проспекту. Я слышу его ритмичное дыхание совсем рядом и ничего не боюсь. За спиной обломки: разбитые флагштоки, порванные листовки, затоптанные люди. Накатывает ощущение невозможности происходящего: я без понятия, где мы находимся и куда двигаемся. Я останавливаюсь перевести дыхание.

– Давай, девочка, иди, –  вдруг мягко говорит он, и от этого я хочу плакать.

Еще несколько поворотов: улицы без названий, касание плеча, и мы влетаем в штаб. Здесь Ираклий снова собирается, пробегает по всем комнатам –  никого.

– Выпей, дура. Теперь только так буду тебя называть, –  говорит Ираклий.

Я молчу, он гремит на кухне и подает горячее вино:

– Давай, пей. Иначе начнешь думать.

– Иногда лучше думать, –  бурчу я, и звук ჰ выходит теплым паром.

– Тебе нет.

В дверях появляются Сандро, Мариам и Демна, за ними топчутся два парня с техникой. У Сандро из носа идет кровь. Он взбешен.

– Ты сошла с ума?! Что ты творишь? Какого черта у тебя в голове?

Никогда прежде я не видела, чтобы Сандро злился на меня. Даже когда я была пьяна в стельку, или не могла выговорить «кхе», или демонстративно не чокнулась с Мариам, а она вынесла ему мозг.

Я опустила глаза. Что я могу им сказать? Что меня бесит Мариам и то, что она всем нужна? То, что она все делает правильно? Гениальная художница, активистка, надежное плечо для Сандро. Ну а я кто? Я хотела быть примой.

– Это моя идея, –  вдруг сказал Ираклий. –  Там стало опасно, слишком много людей, телевидение. Мы делаем TBILISOUL символом новой Грузии, так? Мы икону лепим, но нам еще жить в этой стране, Сандрик. А эта девка чужая. Пусть ее знают. Пусть она станет лицом сопротивления.

Мариам залилась истеричным смехом.

– Нинелла –  лицо сопротивления? Ира, ты не протрезвел, да?

– Ты должен был посоветоваться со мной, –  сказал Сандро.

– Не было времени, –  отрезал он.

Я слышу, как Мариам шепчет Сандро на ухо, и он настороженно смотрит на меня.

Вбежал Лука, бросил на пол два тяжелых рюкзака, закричал:

– Включайте телевизор!

На главном оппозиционном канале специальный выпуск новостей. Крупным планом показали Демну –  он зачитывает имена; позади него наши четыре фигуры с черными коробками с прорисованными прорезями вместо глаз выглядят эффектно: каждая на своем месте около колонн –  четыре всадника апокалипсиса. Я без труда вычисляю себя –  по сравнению с костлявой Мариам смотрюсь, без сомнения, сексуальнее. Диктор вещает: «Сегодня вечером у здания парламента прошла крупнейшая несанкционированная акция протеста. В ходе столкновений с полицией пострадали десятки граждан. По предварительной информации, погибли трое мужчин».

Я выдыхаю –  моя старушка не умерла. «Акция была организована арт-группой TBILISOUL. Сейчас спецназ полностью освободил площадь от участников митинга, ситуация стабилизирована».

Теперь на экране я: волосы развеваются, глаза с подрастершейся тушью распахнуты, я кричу, закрываю уши руками и опускаюсь на корточки.

Наша маленькая комнатка взрывается криками и аплодисментами. Я смущенно улыбаюсь, ко мне подходят люди и поздравляют: Лука, Демна, Кети.

– Это было круто, Нинелла!

– Смело! –  говорит Демна. –  Ты была в самом центре ада.

Я, вылизанная, сублимированная, грешная, наконец поняла, что, кроме секса, способно меня