и задрал нос кверху. Я невольно рассмеялась, а Ираклий продолжал:

– Мариам хочет бессмертия через искусство, TBILISOUL для нее всего лишь материал для будущих картин. Лука –  поэт-алкоголик, ему все равно, победим мы или нет. Тут я один верю в справедливость, но я устал быть совестью команды.

– Все, я ухожу.

– Когда уходит любимый человек, нужно кричать ему вслед как сумасшедший.

Я остановилась:

– Что ты сказал?

Он хрипло чихал и никак не мог перестать.

– Ираклий?

– Ты очень классная.

– Повтори, что ты сказал.

Ираклий открыл рот и отхлебнул еще вина: глотки эти были жадные и неконтролируемые.

– Да перестань ты, –  разозлилась я и вырвала бутылку у него из рук.

Я говорила громко, надеясь, что нас услышат и освободят меня от его присутствия. Его лицо ничего не выражало: он смотрел в прошлое, не обращая на меня никакого внимания.

– Когда моя жена уходила, я молчал. Не сказал ни слова. Скучать по тем, кого сам отпустил, хуже всего.

Ираклий чиркнул спичкой, но он был слишком пьян, чтобы достать огоньком кончик, и тяжело привалился к стене, выронив сигарету из рук. Я не знала, что сказать. Мне казалось, что прежде ни один мужчина не открывался передо мной с такой стороны.

– Почему хуже?

– Потому что, кроме тебя, нет виноватых. Надо было бороться, когда еще был шанс. Ведь любимые решают уйти задолго до того, как уходят.

Жена Ираклия бросила его два года назад прямо в день рождения. Ее звали Теона. Женщина с длинными волосами. Его женщина. Он был трезв достаточно, чтобы все понять, и пьян достаточно, чтобы ничего не сделать. Теона сказала, что уходит не потому, что разлюбила, а потому, что больше не хочет быть рядом с человеком, который все время выбирает себя. Ираклий был уверен, что она никуда не денется, поэтому молчал. Он привык, что она всегда остается, поэтому не тронулся с места, когда дверь закрылась.

Я в изумлении смотрела на Ираклия. Неужели этот насмешливый, закрытый и бесчувственный прохиндей произносил такие слова?

– Ты тоже все пропустила, да, девочка?

Я поднесла ко рту его бутылку и сделала большой глоток. Устало сползла по стене и села рядом с ним.

– Что ты обо мне знаешь? Озабоченная брюнетка с большой грудью, склонная к групповым контактам.

– Брось ты эту фигню, Нино. Это же не ты.

– Как ты узнал мое настоящее имя?

– Выяснил. –  Он, скривившись, выплюнул окурок в пепельницу. –  Тошнит уже от этих сигарет. Идем, ты не можешь это пропустить.

Глава 13

Квела гамарджвеба ицкеба сакутар тавзе гамарджвебит / Все победы начинаются с победы над самим собой

Через десять минут тихой вереницей мы вышли из штаба и пошли по проспекту Руставели. Семь человек и еще пятеро сзади, Ираклий еле перебирал ногами в самом конце. Во мне опять зажглась уверенность, что в Грузии все по-настоящему.

– Не бойся, –  подмигнул мне Сандро, которого самого основательно колбасило.

– Сам не бойся, –  ответила я.

На площади несколько слоняющихся туда-сюда человек. Краем глаза я заметила девчонок-неформалок из штаба: они помогали Луке устанавливать свет.

– Где народ? –  удивился Сандро. –  Ираклий сделал объявление?

Целый день я боялась, что какой-то случай вдруг отменит представление и мой блестящий план полетит ко всем чертям. Женская природа не верит, когда все идет хорошо, чует зыбкость момента. Вот и теперь все мы абсолютно забыли про объявление.

Сзади донеслись резкие окрики Мариам. Ветер доносит обрывки ее фраз: «Сейчас придут… ты видела его… Ираклий нажрался как свинья… спасибо… выбыл… вместо него стоять будет Бакур…»

Я обернулась: она двигается так, словно у нее внутри заведена пружина. Положив руку Сандро на плечо, Мариам сказала:

– Я все сделала: и объявление, и телевидение.

Вот тут я возненавидела ее по-настоящему. Спокойная и уверенная, позволяет мужчинам быть мужчинами, которая за ними подбирает и следит, чтобы они не облажались, но при этом остается в тени. От этого я сама себе показалась совершенно бесполезным существом, теперь еще и безголосым.

– Умница, –  просто сказал Сандро. –  Доделай работу и спрячься.

– Ой, я умоляю тебя… –  пропела Мариам. – Им сажать некуда. Говорят, что мест в изоляторе Захеси уже нет.

– Отправят в изолятор в Мцхету.

– Арест не применяется к беременным женщинам. Им штраф 5000 лари.

– Ты не беременна, Мариам.

– Хватит меня этим попрекать, Сандрик.

Впереди здание парламента. Я впервые взглянула на него не как на достопримечательность, а как на импровизированную сцену для спектакля. Сейчас будет представление, и я в главных ролях. Я с сомнением посмотрела на коробку в руках: «Все равно мы прячем свои лица». На лестнице виднеется темный силуэт –  Демна с листком в руках. Как только прожектор высветит его, он станет центральным элементом композиции.

– Лука, пошевеливайся, –  крикнул Сандро. –  Нинелла, надевай коробку, не свети лицо и марш за левую колонну.

Сандро летит по ступеням, раздавая указания: «Бакур, ты третий», «Провод длиннее!», «Девочки, мелкие которые, чтобы я вас здесь не видел». Они залились краской, расхохотались и бросились врассыпную. Многие узнавали Сандро и хлопали ему. Он светился как пасхальное яйцо. Я подумала, что больше всего он хочет видеть свой безупречный профиль на монете в десять лари. Тогда он наконец угомонится.

Прорези для глаз кривые, я на ощупь нахожу первую левую колонну и укрываюсь за ней. Руки немного дрожат. Я дышу и чувствую, как мало воздуха в коробке, слышу, как стучит в моей голове. Что я здесь забыла? Разве это моя жизнь? Я думаю о чужих кухнях. О теплом свете, о прозрачном чайнике с крепкой заваркой. О людях, которые сейчас ссорятся из-за пустяков в бережных хрущевках. Мне становится завидно. Тридцатипятилетняя женщина не должна стоять ночью в чужой стране с коробкой на голове. У нее должны быть другие заботы, например: не забыть купить хлеб.

Тело затекло от долгого ожидания. Я выглядываю из-за колонны, и сердце ухает вниз. Здесь не двести человек: вся площадь, отсеченная от мира металлическими заграждениями, кишит людьми. В первых рядах телевидение –  их камеры плотоядно ищут удачные кадры. Сейчас вам будет! Я похлопываю себя по бедрам, и по телу расползается адреналин от того, что я собираюсь сделать.

Прожектор высвечивает Демну. Площадь затихла. Он говорит о боли и страхе, я практически не слушаю, но отмечаю его нежный и глубокий голос, как у Ии. Начинает звучать тихая музыка. Я вижу, как из-за колонны выходит Сандро, и спешу повторить за ним. Демна размеренно читает список имен погибших. На фамилии Беридзе его голос