В его серых глазах вспыхивают опасные, лукавые огоньки:

— Велис — это моя Тень.

7

ФИНН

ЛАГЕРЬ

Где я, блядь, нахожусь?

Голова трещит так, будто у меня худшее похмелье в жизни. Я поднимаю руку, чтобы защитить глаза от бьющего сверху света, и взгляд тут же натыкается на пальцы — они сплошь покрыты коркой засохшей крови. Как и вся моя одежда.

Сознание возвращается тяжелыми, накатывающими волнами. Проклятье, что вообще произошло? Я касаюсь пальцами потрескавшихся, сухих губ и издаю сиплый стон. Болит абсолютно всё. В воздухе сиротливо и печально вьется чей-то тихий мотив — кто-то неподалеку тихо напевает. Этот звук перемешивается с жуткими, приглушенными стонами и тяжелыми шагами снаружи.

В груди тяжелым водоворотом закручивается боль. У меня просто нет сил вывозить сейчас эти эмоции, когда воспоминания лавиной накрывают разум. Огонь, крики, кровь… мама. Я заставляю себя переключиться на то, что происходит вокруг, — инстинкт выживания берет верх. Отец всегда учил меня сохранять холодную голову в подобные моменты. Но я скорее сдохну, чем скажу ему за это спасибо.

Я упираюсь ладонями в пол и немного проползаю вперед, оценивая обстановку. Я в палатке — свет едва пробивается сквозь коричневую сетку тента. Одеяла прикрывают целые груды тел, испачканных кровью и грязью. И я совсем не уверен, что все, кто здесь лежит, еще живы. Внутри стоит стойкий металлический запах крови, и я готов благодарить всё на свете за то, что сейчас зима — будь это лето, вонь от разлагающихся трупов уже была бы невыносимой.

Твою мать, я сижу прямо на горе мертвецов. Ну или полумертвецов.

Я несколько минут неотрывно наблюдаю за людьми, лежащими рядом со мной, и шумно выдыхаю, когда замечаю, что они дышат. Беззвучно шепчу слова благодарности любым богам или сущностям, которые готовы меня услышать.

Я кривлюсь, когда до меня окончательно доходит всё изящество моего положения, а перед глазами снова вспыхивают картины недавней бойни. Меня передергивает, но я заставляю себя сосредоточиться. Перед тем как отключиться, я отчетливо видел фернестийскую эмблему. Они что, реально прорвались в Хейру? Неужели они настолько конченые твари, чтобы вот так, без разбора, вырезать людей? Монстры… они просто гребаные монстры.

Тихий плач вырывает меня из размышлений. Похоже, доносится откуда-то снаружи. А кто-то всё так же напевает унылую, заунывную песню. В этой мелодии есть что-то такое знакомое, от чего внутри колышется волна ностальгии.

— Эй… есть кто? — шепчу я. Голос звучит сипло и резко. Я тут же хватаюсь за горло от этого звука и последовавшей за ним вспышки боли.

Сука, я точно орал как резаный…

Никто не отвечает, но пение на пару секунд прекращается, а затем возобновляется, будто меня и не слышали. Ну ладно, хрен с тобой, я сам к тебе приползу.

Я морщусь от боли, пробираясь по телам к выходу из палатки. Под моими коленями и ладонями раздаются тихие стоны и бормотание. Господи, как же это жутко.

Наконец я добираюсь до полога и высовываю голову наружу. Слева от меня прямо в грязи сидит какой-то тощий парень. Я невольно вздрагиваю при виде него — он выглядит как гребаный призрак. Его одежда покрыта такими же бурыми пятнами крови, как и моя. Волосы такие же темные, как у меня, а глаза черные, будто вороньи крылья — он либо с западного побережья Хейры, либо из Ламны, что еще дальше за морем. Ламна как раз славится своим черноволосым и черноглазым населением с мертвенно-бледной кожей.

В груди болезненно щемит — моя мать была родом из Ламны. От нее я унаследовал темные волосы, а вот янтарная радужка глаз досталась мне от моего жестокого отца.

Я прищуриваюсь. Редко встретишь уроженцев других континентов так глубоко в Хейре. Это значит только одно: Фернестия уже ударила по западному побережью.

— Привет, — бормочет он абсолютно монотонно, но при этом дружелюбно улыбается. — Я Корвус.

Мои глаза округляются от удивления. Не ожидал, что он окажется таким приветливым. Хотя, надо признать, я всегда думаю о людях худшее — мой личный гребаный косяк.

— Привет… Я Финн, — выдавливаю я.

И какого хера мы так буднично знакомимся, когда вокруг творится черт знает что? Я тщательно взвешиваю каждое слово, прежде чем продолжить:

— Ты знаешь, что вообще происходит? Я только что очнулся и…

— И ты понятия не имеешь, где находишься. — Корвус утыкается подбородком в скрещенные на коленях руки и пристально смотрит на меня.

Я поджимаю губы и хмуро киваю. Корвус опускает взгляд в землю, а затем тихо роняет:

— Я из Хеннистона. Это примерно в пяти днях пути отсюда, у самого западного побережья. Они сбросили Пустоту на Навасик два дня назад. — Корвус снова вскидывает на меня глаза, и в их черноте читается бездонная, неизмеримая боль. — То, что случилось с тобой в Навасике, произошло и в Хеннистоне… Я потерял всех, точно так же, как и ты. Так что я тебя понимаю. Ты дезориентирован и по уши травмирован этим дерьмом.

— Сбросили… Пустоту? — в пересохшем горле встает ком, когда это слово слетает с моих губ.

Вдруг что-то странное содрогается под моей кожей. Неведомое ощущение расползается по костям — словно холодная вода лениво лижет берега моей души. И я отчетливо ловлю себя на мысли, что в собственной голове я больше не один.

— Чтобы устроить Падение Небес, — цедит он сквозь зубы и мрачно хмурится. Готов поспорить, в его голове сейчас прокручиваются те же воспоминания, что и в моей. Яростное оранжевое небо и черные твари, падающие сверху… Облака, закручивающиеся вокруг них, будто небесный свод и впрямь рушился на землю.

— По крайней мере, они сами это так называют, — вздыхает Корвус, разглядывая свои испачканные бурой кровью ладони. Неужели эти твари даже помыться ему не дали? Что за херня.

Я не могу сдержать порыв и тоже опускаю взгляд на собственные руки. Красные пятна будто выжжены на моих ладонях. Кожу на руках мгновенно припорошило мурашками, и меня пробирает ощутимая дрожь. Осознание того, что Хеннистон, главный морской порт западной Хейры, разделил нашу участь, ни разу не облегчает душу.

Почему мы не были готовы? Военные в Баркове — это же элита. Отец должен был с этим разобраться… он должен был защитить нас. Я хмурюсь при одной мысли о нем.

Я тихо выдыхаю и тру ладони одна об другую, пытаясь согнать холод с костяшек пальцев.

— Я отключился после того, как всё произошло… Зачем они это делают? Почему просто не