практически перестала существовать. Там, где в XVII – начале XX века проживали настоящие поморы, в историческом Поморье на Поморском берегу Белого моря, всероссийские переписи 2002 и 2010 годов их не обнаруживают. То есть в тех местах, где поморы когда-то жили, их давно уже нет.

В то же время в городах – в Архангельске, Северодвинске, Новодвинске – предпринимаются попытки создать новую поморскую городскую идентичность, не имеющую реальной связи с исторической. Эта современная поморская идентичность является продуктом этноконструирования (здесь это не наш термин, здесь это термин Д. Семушина).

«Поморское возрождение» и «поморы» в Архангельске, на самом деле, говорит Семушин, это городское этносепаратистское движение, состоящее, в основном, из представителей местной интеллигенции, неумело маскирующих себя под настоящих исторических поморов.

Активисты «городских поморов» ни по происхождению, ни по месту проживания своих предков не связаны с настоящими историческими поморами. Поморская идентичность у них обусловлена историческим мифом, созданным в девяностые годы прошлого века профессором Архангельского пединститута В. Н. Булатовым, скончавшимся в 2007 г. То есть это совершенно новый исторический миф. «Рождение» этноса происходит прямо на наших глазах.

Основные положения поморского мифа сводятся к утверждению, что территория всего Русского Севера от Вологды до Урала в XV–XIX веках называлась Поморьем. Поморье это якобы было населено этносом «поморы», которые были завоеваны, как говорил Булатов (по словам Семушина), «москалями», и потом ассимилированы русскими. Несмотря на активные процессы ассимиляции, по Булатову, «поморы» якобы сохранили свое «национальное самосознание» до наших дней и начали свое «возрождение». По утверждению идеологов движения, «поморы» – это финно-угорский этнос.

Концепция Булатова и его последователей, как аргументированно показывает Семушин, не подтверждается историческими документами, этнографическими материалами и фольклором. Это, говорит он, «злостная фальсификация», имеющая антироссийскую и антигосударственную направленность. В Архангельске в 1990-е годы появились деятели, которые вслед за Булатовым стали доказывать, что был такой маленький, но гордый и работящий народ поморы, и русские этих поморов давили, но не додавили, и теперь оставшиеся в живых потомки имеют право на крохи от госбюджета. Был создан миф о поморах – выстроено здание, под которым нет фундамента, а не рушилось оно прежде всего потому, что активно поддерживалось грантами из-за рубежа, прежде всего из Норвегии.

Схема «поморского возрождения», по Семушину, будучи очищенной от пафосной шелухи, оказалась довольно простой: 1. Поморы – не русские. 2. Поморы – это малочисленный коренной народ «Российского» Севера. 3. У поморов много общего с норвежцами, таким же коренным народом Севера. 4. Поморам надо возрождать и крепить связи с норвежцами, которые существовали ранее в XVIII–XIX веках.

О пятом пункте, о возможном выходе из состава Российской Федерации, никто, разумеется, открыто не говорит, но он подразумевается, для чего, собственно, как убедительно показывает Семушин, и кружится в Архангельске с середины девяностых годов прошлого века весь этот «поморский хоровод».

Постепенно Архангельск стал восприниматься как некая интеллектуальная и культурная столица историко-культурного региона, называемого уже не «Русский Север», а «Поморье» и стал возвышенно именоваться «Столицей Поморья». В сотрудничестве с норвежцами в Архангельске идет работа, цель которой – связать «Поморье» с европейским Баренцевым регионом. США и Норвегия финансируют разработку «поморского языка». В целом, гуманитарные программы норвежского Баренцева региона в Архангельской области целенаправленно ориентированы на изменение сознания местных русских, в том числе, этнического сознания.

«Поморская истерия» в региональных СМИ в 1990-е годы подготовила почву для того, чтобы перепись 2002 года показала наличие в Архангельске (но не в местах исторического проживания и в отрыве от исторических занятий поморов) новой городской поморской идентичности. Многим, как на месте, так и в столицах стало казаться, что «Поморье» и «поморы» были в Архангельске всегда.

В 2000-х годах в Архангельске «поморы» (а точнее – группа активистов) заявили о своих претензиях на территорию, ресурсы и культурный приоритет. Теперь поморский «бренд» активно используется и лидерами поморского движения, и местными властями, и интеллектуалами для сугубо прагматических целей. Главная из них – получение официального статуса коренного малочисленного народа и включение «поморов» в Перечень коренных малочисленных народов РФ. Но активисты «поморского возрождения», пишет Д. Семушин, присматривают для себя и статус «коренного народа» в «международных категориях права». Статус коренного народа не только позволяет получать определенные преференции со стороны федерального правительства, но и гарантирует финансовые поступления от компаний, ведущих хозяйственную деятельность на территории проживания такого народа. Так что политико-экономический проект «поморы», в случае его успешной реализации, может принести его участникам и организаторам солидные дивиденды.

Активисты «поморского возрождения» в ближайшей перспективе присматривают для себя и статус «коренного народа» в «международных категориях права». Это потенциально очень мощный фактор влияния Запада на Русский Север в нынешних условиях острой геополитической борьбы за Арктику и её ресурсы. Пока что поморский этносепаратизм – локальное и маргинальное явление, но на него нельзя не реагировать, потому что когда неожиданно вспыхнет архангельский майдан, может быть поздно.

Мигранты

Кроме «воображаемых» и при этом становящихся в разной степени реальными этнических меньшинств существуют вполне реальные этнические и этнокультурные группы, демонстрирующие в большей или меньшей степени агрессивный характер. Тема мигрантов как этнических или этносоциальных групп меньшинств – слишком большая тема, на которой мы не можем здесь детально останавливаться. Укажем лишь на несколько аспектов этой темы, которые могут стать основой для ее дальнейшей разработки.

1. В категориальном и институциональном смысле существование мигрантов в России пока еще не обрело достаточной определенности. Это сравнительно новая проблема, в отличие, например, от европейских стран. Поэтому трудно формулировать обоснованные суждения относительно как сегодняшнего состоянии, так и перспектив ее развития.

Тем не менее, можно предположить, что группы мигрантов в России в категориальном смысле находятся на стадии, аналогичной стадии Марксова класса-в-себе, и представляют собой пока что скорее статистическую группу или совокупность статистических групп (в соответствии с этнической или религиозной идентификацией), чем реальную группу (или группы) индивидов, связанных ощущением общности положения и целей. Также представляется, что отсутствуют и сколько-нибудь влиятельные – в смысле распространения своего влияния на большинство или на достаточное число членов соответствующей диаспоры – организации мигрантов диаспорального характера.

2. Можно предположить, что дальнейшее развитие этих групп будет происходить в направлении их превращения в группы, аналогичные Марксову классу-для-себя, то есть в направлении их идеологизации, консолидации и организации в противопоставлении себя и своих интересов коренному населению и его интересам. Такое положение будет приводить к изоляции групп меньшинств и их геттоизации, то есть к формированию либо этнических территориальных анклавов в крупных городах, либо (при распределенном существовании представителей меньшинств) сетевых структур связей, непроницаемых либо слабо проницаемых для сторонних