— Что он делает? — неуверенно, сдавленно доносится из рыхлой стенки толпы, кто-то вытягивает шею, кто-то пятится. — Грудь ему давит!

— Так убьёт же, дурак! — выкрикивает кто-то более громко, голос летит над головами, как ком снега, брошенный наугад.

Артём глух к этим крикам. Голоса мутнеют, тонут за пеленой, не доходят до сознания, как если бы все стояли на другом конце туннеля. Он работает ладонями по груди — находит ритм: раз, два, три, четыре… короткий вдох. Пальцы дрожат, ткань под ними мгновенно становится мокрой и ледяной, под ладонью слабое, почти неощутимое движение — грудь вздрагивает, словно пытается всплыть на поверхность из-под толщи снега.

— Да что он вытворяет?! — милиционер резко шагает вперёд, сапоги с хрустом тонут в насте. — Прекрати, сейчас милицию вызову!

— Я и есть помощь, — коротко бросает Артём, не отрываясь, не поднимая головы. Голос сухой, сбитый дыханием. — Отойдите, не мешайте!

Дальше — снова ритм, механика, отточенная до автоматизма: ладони давят, пальцы скользят по ткани пальто, слышно, как хрустит снег, застрявший в складках. Артём вжимается в это движение всем телом, не замечая, как скользит дыхание — горячий пар тут же уносит холодный воздух, смешивается с дыханием мужчины, с рваными, тяжёлыми звуками улицы.

— Что он делает, вы гляньте! — кто-то из толпы вытянулся, перегибаясь через плечо соседа, зрачки расширены, взгляд врезается в происходящее, будто пытается ухватить неуловимое. — В рот ему дышит!

— Господи, с ума сошёл… — сдавленно шепчет женщина, прячась за чьей-то широкой спиной, глаза тревожные, в руках комок серой вязаной шали. — Так не бывает.

— Тихо! — резко отбрасывает Артём, не оглядываясь, в голосе жёсткий надлом, будто режет ледяной воздух. — Все молчать!

Толпа, будто почувствовав хищника, притихла. Исчезли лишние движения, дыхание затихло — остались только рваное шипение Артёма, ровный ритм его рук, скользящих по грубой ткани пальто, и мягкий, пушистый шорох снега, падающего большими хлопьями в ритме его движений. Отдельно, почти неуместно, на сугробе у самого края сцены — чёрный смартфон, экран отсвечивает зеленоватым пятном, подсвечивает лёд на асфальте.

Один из рабочих, в толстых прорезиненных рукавицах, медленно тянется к устройству, в глазах — любопытство, смешанное с суеверным страхом:

— Глянь, светится…

— Не трогай! — тут же рявкает милиционер, настороженно следя за каждым жестом. — Потом разберёмся!

Артём не слышит — он будто провалился внутрь самого себя, отсчитывает ритм: два быстрых вдоха, потом снова пальцы сцеплены в замок, нажатие… ещё раз, ещё… Слова — выдох, обрывки, почти молитва:

— Давай, давай, давай…

В этот момент тело на снегу дрогнуло — грудная клетка дёрнулась, и вдруг вырвался хриплый, цепляющийся за жизнь вдох.

— Есть! — выдохнул Артём, голос срывается, дрожит на грани облегчения и истощения. — Дышит!

В толпе будто раздался один длинный вдох — глухой общий выдох, удивление, почти суеверный страх.

— Да ну… живой! — пробормотал кто-то в синей кепке, прищурившись так, будто не доверяет собственным глазам.

— Так не бывает… — сзади, почти шёпотом, слова рассыпались в воздухе, словно крошки на снегу. — Я видел, он уже мёртвый был…

Милиционер стоял столбом, рука замерла у кобуры, будто ждал, что ситуация снова вывернется в неизвестное, а глаза неотрывно следили за Артёмом. Взгляд тяжелый, колеблющийся между недоверием и уважением, хотя сам милиционер едва держал спину прямо.

— Ты… — начал он, но язык будто запутался в горле. — Что это было?

Артём хрипло втягивает воздух, не отвечает, чувствует, как всё вокруг сужается до серых теней, клоков пара, до пульса на холодном, почти чужом запястье — слабый, но есть, почти неуловимый. Чувство победы перемешивается с липким страхом: «Не отпускай… держи… только бы выжил».

— Ему нужно тепло. Кто-нибудь, пальто дайте, быстро! — выдавливает он, глядя в лица, ищет хоть один осмысленный взгляд.

— Чего? — откликается мужчина из задних рядов, моргает, будто выныривает из сна.

— Пальто! Любое! — Артём почти срывается на крик, голос срывается, почти злой от усталости.

Один из мужиков, бледный, с дрожащими руками, без слов расстёгивает своё старое, пропахшее табаком пальто, скидывает его, накрывает тело лежащего, торопливо, неуверенно, будто боится прикасаться слишком близко.

— Так, — Артём повернулся к милиционеру, в голосе усталость и отчётливая резкость, как у человека, который за этот вечер уже прожил несколько чужих жизней. — Вы, позовите врача. Или фельдшера. Быстро.

Милиционер дернул плечом, взгляд у него стал почти лукавый, но в лице не осталось прежней злобы — только тень усталой иронии, будто сдался перед чем-то, что не поддается уставу.

— А ты, значит, не врач, да? — усмехнулся он, глядя искоса. — Всё врёшь.

— Я... — Артём запнулся, ощущая, как на затылке оседает чужой холод, словно сквозняк из щели. — Я врач. Только… не отсюда.

— Не отсюда? — милиционер прищурил глаза, в зрачках мелькнула настороженность, будто бы сейчас перед ним заискрится какой-то странный фокус. — Это как — не отсюда?

— Долго объяснять, — коротко отрезал Артём, губы дрожали, голос стал тусклым, срывающимся на шёпот. — Потом.

На снегу мужчина вдруг шевельнулся, веки дрогнули, в темноте сверкнули белки — он поднял взгляд, встретился с Артёмом под жёлтым светом уличного фонаря, в котором казалось, что всё вокруг не настоящее.

— Ты… — сипло выдохнул он, с трудом ворочая языком. — Ты уже… был здесь…

Артём застыл. Всё сузилось до одного движения — взгляд скользнул на шею лежащего, где на грязном шнурке болтался медальон, потёртый, с мутным стеклом, за которым угадывалось почти стёртое чёрно-белое фото. Абсолютно такой же, как у Артёма в кармане: даже царапина сбоку, даже трещина в оправе.

— Что он сказал? — спросил кто-то из толпы, голосом, похожим на скрежет ветра по стёклам.

— Он… тебя знает, что ли? — милиционер уставился пристально, моргая, будто пытаясь сфокусировать взгляд сквозь слёзы или дождь.

— Не знаю, — глухо отозвался Артём, стараясь не выдать дрожи. — Может, бредит.

— А медальон у него какой? — вперед шагнул плотный мужик, лицо в снегу, глаза маслянисто блестят. — У тебя, гляжу, такой же.

Пальцы Артёма сами собой сжались в кулак, прикрыли карман, где под тонкой подкладкой холодно лежит такой же старый медальон.

— Совпадение, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но сам почувствовал, как сердце сорвалось куда-то