назад, оба понимали, скоро им придётся воевать друг против друга, однако знать одно, а начать воевать — совсем другое. Де ла Гарди был настоящим военным профессионалом и никогда чувства его не влияли на отношение к противнику, тот был просто оппонентом за шахматной партией. А обыграть и друга можно. Однако на сей раз война будет жестокой, потому что дерутся свои, а его величество не спешит слать подкрепления, поэтому придётся воевать с опорой на русских, в первую очередь на дворян, подчинённых всем этим князьям. С одними только рейтарами Краули, пускай те отлично показали себя в бою со стрельцами, много не навоюешь. Россия — не Европа, здесь пространства такие, что без кавалерии никак не обойтись.

— Так дела казённые можно поправить, — хитро усмехнулся Мстиславский. — Тула продолжает оружие слать ополченцам, а людей наших, что туда послали с грамотой, там кнутами до полусмерти посекли да и прогнали из города. Теперь Тула город бунташный, и на него войско можно двинуть.

Де ла Гарди отлично понимал, что глава московского правительства хочет его руками расправиться с непокорным городом, продолжающим снабжать оружием нижегородское ополчение, несмотря на прямой запрет и грозные кары, обещанные за его нарушение. Просто потому, что без его солдат не будет никаких кар, Тула город сильный и от войска, что могут собрать бояре, отобьётся.

— Самой Тулы не взять, — покачал головой князь Воротынский, к которому де ла Гарди испытывал неприязнь с тех пор, как у того на пиру едва не отправился на к праотцам Скопин-Шуйский. Однако несмотря на неприязнь, генерал признавал в нём опытного военного. — Сил не достанет даже со свейскими ратными людьми.

— А и не надобно Тулу брать, Иван Михалыч, — рассмеялся Мстиславский. — Достаточно лишь очередной обоз с оружьем для нижегородских бунтовщиков перехватить, да на Москву доставить. А уж кому сбыть тульские пищали не наша забота, найдутся купчишки, что дела утрясут. Денежки же пойдут в казну, а оттуда сразу твоим людям, Якоб.

— Моими пешими ратниками, — возразил де ла Гарди, — обоза не перехватить.

— А и не надобно, — разулыбался Мстиславский. — Ты только погоди ещё малость с деньгами, да выведи людей своих на улицы, чтоб видели москвичи, кто в городе хозяин. А мы уж на поминки тебе да начальным людям твоим, Якоб, не поскупимся. Да и как будет улажено то дело с обозом, сразу и ратникам копеечка сыщется.

— Третью часть, — тут же принялся торговаться де ла Гарди, — пищалями возьму и замками к ним.

— Будет тебе, Якоб, — отмахнулся Мстиславский, — не на торгу же ей-богу. Невместно нам о таком говорить, с тем пуская дьяки разбираются. Ты, главное, погоди с деньгами-то да выведи людей. А за нами уж не заржавеет, в том тебе слово моё и всех нас, крепкое, боярское.

Чего это слово стоит де ла Гарди знал, и вовсе не на богатые подарки купился. Он их в дело пустит, чтобы хоть немного солдатам дать. Совсем уж бессребреником де ла Гарди, само собой, не был, но понимал, когда дело важнее собственного обогащения. Выбора у него попросту не оставалось, лишь поверить боярскому слову. Но ежели нарушат его, тогда руки у него будут развязаны, и он уже будет говорить совсем по-другому.

Глава двенадцатая

Смута как она есть

Андрей Иванов сын Голочелов крайне гордился своим чином дворянина московского. Недаром же именно столичные дворяне именуются большими, выходит, остальные перед ними навроде младших братьев. И вовсе необязательно для этого родиться в Москве, Андрей Голочелов был воеводой в Тотьме, но северная и холодная Тотьма оказался маловата для такого человека, каким он считал себя, и Голочелов ещё во время войны со вторым вором, сперва тушинским, а после калужским, остался в Москве, служил князю Мстиславскому и в Тотьму воеводствовать возвращаться не торопился. Князь пребывая в дурном настроении, что с ним в последнее время случалось нередко, стращал Голочелова тем, что загонит обратно в Тотьму, однако ни разу не попытался претворить угрозу в жизнь. А всё потому, что не было у князя Мстиславского вернее человека, нежели Андрей Голочелов, несмотря на всю заносчивость московского дворянина. Ратником он был толковым и начальным человеком знающим, а вкупе с верностью это делало его для князя почти незаменимым.

— Только тебе и могу поручить дело такое, — напутствовал не горевшего желанием покидать Москву Голочелова князь, — потому как нужен тут человек не только знающий, но и верный. Бери людей десятка два, всех проверенных, с кем бы на бой пошёл, не задумываясь, потому как в бой тебя и посылаю.

— И противу кого биться? — с ленцой, как будто и не интересовал его вовсе ответ, спросил Голочелов.

— Против своих, — вздохнул Мстиславский, — православных. Туляки, сам ведаешь, людей наших, что грамоту о запрете на торговлю с нижегородскими бунтарями привезли, побили, а грамоту при народе сожгли. Теперь Тула город воровской, и все люди тамошние — воры, хуже нижегородских.

— Стало быть, поход на Тулу будет? — с сомнением в голосе поинтересовался Голочелов. — А мне с отрядом в загонах быть?

— Не будет похода, — покачал головой Мстиславский. — А вот в загон тебя отправляю, тут ты прав. Тула оружие для нижегородских бунтовщиков делает, пищали в основном, да шлёт туда обозы санные с пищалями да замками к ним самолучшими, что в Туле делаются. Вот ты со своими людьми и перехватишь такой обоз, отобьёшь его да на Москву приведёшь.

Дело выходило опасное, но прибыльное. Можно и тульскими пищалями разжиться, кто ж их считать-то будет, а за них хорошую деньгу можно получить. Охранять, конечно, обоз туляки будут хорошо, да только и не такую охрану бивал Голочелов, знал он лихих людей, с которыми можно и в огонь, и в воду, и плевать им, что кровь православную лить станут. Этим всё едино, православный, еретик или вовсе басурманин какой, ежели уплочено за его голову или же просто на дороге стоит, так срубить его — и дело с концом.

— Раз такое важное дело, — кивнул Голочелов, — то завтра поутру, помоляся и приступим. Только мне б деньгу какую на первое время надобно. По копеечке малой десятку лихих людей моих, да мне алтын на бедность мою. Коней подковать, справу им поправить, сабли наточить, да припасов в дорогу. Сам знаешь, княже, в