в Стрелецком приказе. Из его людей только два приказа были собраны и те загнали на самый край Замоскворечья, те же что у Арбатских да Тверских ворот возглавляли дворяне из старых родов, деды их ещё с Грозным под Казань ходили, что им князь Трубецкой. Они и боярином-то его звали чуть ли не в насмешку, потому что прежде царя Василия этим чином Трубецкого пожаловал Тушинский вор.

Но казак от Заруцкого прибыл — тот со своими людьми стоял почти под стенами Москвы. Ждали только выхода стрельцов. Отпустив его с известием, что всё готово, и стрельцы выступают сей же час, князь Трубецкой поднялся на ноги, перекрестился на красный угол и велел подавать ему доспех.

— Началось, — только и сказал он.

И правда началось.

Весть о приказе разлетелась по Москве мгновенно. Где-то даже ударили в набат, как будто пожар начался. Стрельцы начали выходить из слобод как на войну, с заряженными пищалями. За стройными колоннами их тянулись санные обозы и пустые телеги. Приказные и сотенные головы шагали пешими, в городе на коне много не навоюешь. Войско покидало город организованно, шли к намеченным заранее воротам, не сталкиваясь друг с другом на улицах, как будто в большой государев поход уходили. И, конечно же, это не осталось незамеченным.

— Краули, — только узнав о движении стрельцов, принялся отдавать команды де ла Гарди, — взять отряд рейтар, и рысью на Ивановскую площадь, перехватить генерала Трубецкого.

Сейчас при нём был не один адъютант, а сразу десяток солдат посообразительней, подобранных им по приказу де ла Гарди. И первый тут же бегом умчался исполнять приказ, не дожидаясь, когда его передаст по команде адъютант. Де ла Гарди оценил быстрый ум и исполнительность солдата, и решил запомнить его, такие люди всегда нужны. Однако очень скоро позабыл о своём желании, потому что и остальные оказались не хуже. Адъютант подобрал людей себе под стать, а возможно и каких-то дальних родственников или просто друзей, но все они были достаточно умны и, главное, расторопны.

Второй умчался, стуча башмаками и роняя солому из чулок, куда набил её для тепла, к Таубе и Колвину с приказом поднимать всех, кто в строю и выдвигаться к Арбатским и Тверским воротам.

— Но основные силы московитов находятся в заречном районе, — удивился адъютант, когда солдат покинул горницу, занимаемую де ла Гарди, которую тот превратил в свой штаб.

— Там их слишком много, чтобы нашими силами остановить, — покачал головой генерал.

Вскоре вернулся капитан, как и думал де ла Гарди, ни с чем. Громко звеня шпорам, Краули буквально ворвался в горницу, едва не расталкивая недостаточно проворно убиравшихся с его пути солдат.

— Его там не было, — выдал он. — Сбежал с отрядом верных людей. В приказе остались только клерки и пятеро старых стрельцов охраны. Они только руками разводят и лепечут что-то несуразное. Даже переводчики их понять не могут толком.

— Плевать, — отмахнулся де ла Гарди, как будто заразившись грубостью от Краули.

И тут двери горницы снова распахнулись, на пороге стояли знакомые бояре в шубах и высоких шапках. На сей раз генерала своим визитом не почтил сам князь Мстиславский, вместо него пришли Трубецкой, к сожалению не тот, кто был нужен де ла Гарди, и Иван Никитич Романов, чей старший брат пытался не так давно протолкнуть в цари своего сына, но попытку это не поддержали остальные.

— Что происходит, воевода? — тут же напустился на него Трубецкой. — Казаки Заруцкого под стенами, стрельцы как будто в поход собрались, а твои люди что же?

— Мои люди, боярин, — с достоинством ответил ему де ла Гарди, — сейчас выходят из Кремля, чтобы остановить стрельцов у Арбатских и Тверских ворот. Я дважды пытался получить объяснения у твоего родственника, воеводы Дмитрия Трубецкого, однако на отправленных к нему моих людей напали с оружием, убили и ранили нескольких. Так что это я хотел бы узнать, что происходит в городе?

— Кажись, бунт, — неуверенно выдал боярин Романов. — В набат бьют, и народ против твоих ратных людей поднимается.

— Значит, надо унять народ, — ледяным тоном ответил де ла Гарди. — Я теперь же отправляюсь к вам в думу и буду иметь разговор со всеми.

— Но как же стрельцы из заречного района? — осмелился напомнить адъютант.

— Краули, — обернулся к капитану рейтар де ла Гарди, — берите своих людей и отправляйтесь туда. Наблюдайте за стрельцами из заречных слобод. Остановите их уход. Любой ценой.

— Любой ценой, генерал? — уточнил Краули.

— Вы не ослышались, Краули, — кивнул тот, — любой ценой!

И пока де ла Гарди переодевался в парадный колет и надевал подбитый соболем плащ для визита в боярскую думу, капитан Краули вышел из горницы и направился к своим рейтарам.

— Парни, — обратился он к рейтарам, — седлайте коней и готовьтесь к хорошей драке. Мы пустим в этот городишко красного петуха!

Пока де ла Гарди спешил встретиться с боярами, собравшимися по случаю не то бунта не то исхода стрельцов в Грановитой палате, полковники Таубе и Колвин выводили своих людей на улицы, над которыми уже плыл колокольный перезвон. Ударили, казалось, разом во всех церквях Москвы, где только были большие набатные колокола. И понёсся по улицам клич «Бей!», а кого бить все и так знали.

Вот только бить идущую по улицам, отлично вымуштрованную и готовую к нападению пехоту очень тяжело. Разбившись на отряды пикинеры и мушкетёры шли по узким улицам Москвы, готовые расстрелять во всякого, кто приблизится к ним. Их не смущал колокольный звон, плывущий над городом, не впервой им было занимать вражеские города, а Москва стала для них именно вражеским, враждебным городом. Пока в них только кидали камнями, палками и даже просто комьями грязи, но это никак не могло остановить мерную поступь профессиональных солдат.

Первое настоящее сопротивление солдаты Таубе встретили у Арбатских ворот. Там стрельцы оставили заслон, перегородив улицу санями. За ними засели несколько стрельцов, принявшихся палить по наступающим из укрытия. Пули прошли мимо, но солдаты остановились. Вперёд вышли мушкетёры и тут же дали залп по укрывшемся за санями стрельцам. Отойдя назад, они дали дорогу следующей шеренге, потом ещё одной и ещё. На импровизированное укрепление обрушился настоящий свинцовый град.

— Густо садят, нехристи, — сплюнул сидевший в укрытии стрелец, — головы поднять не дают.

— Ништо, —