литовский престол поддержать, а уже если точнее, то кого на тот престол посадить, чтобы править через него Литвой. Но теперь меня это интересовало уже постольку-поскольку, я душой и мыслями всеми был в Москве, в России.

Поняв, что отговорить меня не выйдет, Сапега исправно сообщал мне все новости, которые удавалось узнать. Их приносили купцы, что худо-бедно, а начали ездить в Витебск через границу со стороны Смоленска. Опасность, конечно, велика, однако и барыш выйдет весьма хороший и стоит всех рисков. Ведь первые всегда снимают все сливки, остальным остаётся только подбирать за ними, выкапывая из груд мусора хоть чего-то стоящие куски. Кроме них вести несли торговцы из Пруссии и даже Швеции, ехавшие из богатого Поморья, где только Пуцк оставался польским, да и тот был окружён чужой землёй со всех сторон. И вести эти одна безрадостнее другой.

Прежде я намерено отрезал себя ото всего, что касалось Родины, не желая отвлекаться, сосредоточившихся на литовских делах, ведь от успеха зависела самая жизнь моя. Поэтому слова шведского принца Густава Адольфа стали для меня прямо-таки ударом под дых. Теперь же я впитывал их, строя планы на будущее. Вот только выходило как-то совсем уж мрачно. Царственный дядюшка свергнут боярами, насильно пострижен в монахи и заключён Чудов монастырь, тот самый откуда бежал когда-то Гришка Отрепьев, ставший первым самозванцем. Шведы заняли карельскую землю и Новгород, полковник Горн, получивший чин генерала с благословения Делагарди пошёл воевать Псков, который встал за нового самозванца, выдающего себя за чудом снова выжившего Дмитрия. Кто в это верил, не знаю, но мне кажется уже и самый тёмный человек не стал бы доверять новости о третьем по счёту чудесном спасении царевича. Крым и ногаи зашевелились, и скорее всего по весне Русское царство ждёт новый набег, который дорого нам обойдётся. Потянутся в Бахчисарай и Кафу невольники-ясыри на длинных верёвках, мужики, бабы, детки. Упадут там цены на рабов, как бывало всегда, когда их становилось слишком много. На донских казаков вся надежда, да только шлют ли им жалование пороховое хотя бы, бог весть. Они пускай не остановят, так хоть задержат крымцев, дав возможность собраться и дать более серьёзный отпор. Да только будет ли кому собираться, много ли служилых осталось в Белгороде, Воронеже и Тамбове, чтобы встать на пути серьёзного набега, коли такой приключится. Но хуже всего, что не осталось настоящего правителя, осталась Россия без царя, а образовавшие правительство бояре более заняты интригами нежели спасением государства, ради чего якобы и затеяли весь заговор против моего царственного дядюшки. И решают они в первую очередь, кому сесть на московский престол, поглядывая всерьёз в сторону Швеции и младшего брата Густава Адольфа, королевича Карла. Ведь никого из своих продвигать в цари не хотели, чтобы не давать кому бы то ни было власти над остальными. Таковы уж люди, пускай весь дом огнём полыхает, пускай его на куски рвут, а они так и будут спорить, кому возглавить пожарную команду до тех пор, покуда прогоревшая крыша на голову не рухнет.

Если по дороге в Литву, наш отряд обошёл Смоленск стороной, не слишком-то там жаловали отпускаемых из плена ляхов и литвинов, могли и порешить кого, так настрадалась округа от них за долгих полтора года осады, то теперь я просто не мог миновать его. Выехав из Витебска уже в конце октября, когда вот-вот должны были ударить дожди, делающие дороги слабо проходимыми даже для конных, уже на следующий день мы заночевали в Рудне. Том самом местечке, где я отказался платить за наливших водкой под самые брови шляхтичей, потому что здесь уже литовская земля и они должны обеспечивать себя сами. Там же в Рудне, где остановились на ночь, я велел вызвать цирюльника, чтобы он, наконец, обрил меня.

— Так они тут все… — замялся сперва Зенбулатов. — Агаряне они.

Странно было слышать такое от крещённого татарина, который старался не есть свинину, а в урочные часы иногда шептал-таки молитвы, глядя на восток. Но я понимал к чему он клонит.

— На Москве меня немец-лютеранин брил, — отмахнулся я. — Авось и тут иудей-цирюльник горло не перехватит бритвой.

Кажется, Зенбулатов был иного мнения, но спорить не стал. И после ужина я не просто расслабился в бадье с горячей водой, но и расстался наконец с опостылевшими усами. Говорят, они мне даже шли, но я решил сбрить их, очень уж сильно напоминали о днях на чужбине. Как бы ни был я великий князь литовский, но на родной земле хочу выглядеть таким же каким покидал её. Да и еду домой я по зову сердца, и не хочу чтобы видели меня усатым. Тут мои собственные эмоции полностью совпадали в теми, что достались в наследство от князя Скопина. Он тоже, несмотря на насмешки старших, предпочитал ходить со скоблёным рылом.

Первый морозец прихватил гладко выбритые цирюльником щёки. Тот работал аккуратно и ни разу рука не дрогнула, несмотря на суровый взгляд, который не сводил с него Зенбулатов.

— За сколько рядились? — спросил я у татарина, пока помощник цирюльника, мальчишка лет семи, держал передо мной серебряное зеркало, чтобы я мог оценить работу.

Зенбулатов нехотя назвал цену, врать мне он бы не стал.

— Накинь ещё четверть, — велел я, — больно справно работал. И рука, как видишь, не дрогнула.

На лице моём не было ни единого пореза.

Нам повезло, настоящей распутицы считай и не было. За ночь мороз прихватил грязь, и дорога на Смоленск оказалась вполне проходимой. Тем более что возков у нас не было, двигались только верхами. Выехав утром, к стенам Смоленска прибыли ближе к ночи. Останавливаться на постоялых дворах не стали, ехали, сменяя уставших коней. Благо уж их-то хватало всем, покидая Вильно, мы взяли с собой как ордынцы по паре заводных. И все кони хороших статей, они долго не выбивались из сил даже по осеннему времени с раскисшей грязью, в которую превратились дороги. До самих стен, конечно, доехали не сразу, в паре вёрст нас перехватил конный патруль. Были это городовые казаки в потёртых серых жупанах, но двое из пяти с заряженными съезжими пищалями.[1]

— Кто такие будете? — поинтересовался старший.

Оба казака с пищалями как бы невзначай взяли их в руки, остальные держали ладонь поближе к сабельным крестовинам.

— Князь Михаил Васильич Скопин-Шуйский, — ответил ему Зенбулатов, — возвращается из литовской земли.

— Скопин, говоришь, Шуйский, — потёр кудлатую пегую