Ты как будто боишься чего-то. Или кого-то. — Он помолчал. — Это из-за журналистов? Из-за того, что случилось в микст-зоне? Не обращай внимания, я сказал. Пусть пишут что хотят. Мне всё равно.

— Не поэтому, — ответила я тихо.

— А почему? — Он наклонился ближе, и в глазах его появилась тревога. — Расскажи мне, пожалуйста.

Я смотрела на него — красивого, доброго, честного, сидящего напротив с таким искренним беспокойством на лице и понимала, что он не заслужил того, что я сделала. Не заслужил лжи и молчания, не заслужил трёх лет ада, через которые прошёл из-за меня. Но сказать правду сейчас, значит разрушить всё. Его турнир, его настрой, его карьеру, которая только начала восстанавливаться после травм. Его жизнь, которую он выстроил заново.

— Рауль, — начала я, и голос мой дрожал. — Ты правда хочешь быть со мной? Правда?

Он посмотрел на меня удивлённо, будто вопрос был глупым.

— Правда, — ответил он просто. — Я же сказал вчера. Я дал тебе неделю. Я хочу попробовать заново построить нашу с тобо. жизнь.

— Даже если узнаешь что-то, что тебе не понравится? Что-то, что перевернёт твою жизнь? — спросила я, и сердце моё колотилось так сильно, что, казалось, он слышит эти удары.

Он замер. В глазах его мелькнула тревога, смешанная с недоумением.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он тихо. — Ксения, о чём ты?

— Ничего. — Я отвела взгляд, не в силах выдержать этот прямой, честный, ищущий взгляд. — Просто... у меня есть секреты. Большие. Очень большие. И я не знаю, сможешь ли ты их принять. Сможешь ли простить.

Пауза повисла между нами — длинная, тяжёлая, как каменная плита. В баре тихо играла музыка, кто-то смеялся за соседним столиком, а мы сидели и смотрели друг на друга и в этом взгляде было всё — надежда и страх, любовь и боль, правда и ложь.

— Ксения, ты пугаешь меня, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, будто он с трудом выдавливал из себя слова. — Что случилось? Что за секреты? Ты больна? У тебя проблемы? Скажи мне, я помогу тебе чем смогу. Не бойся, чтобы это ни было, я никогда не тебя больше не отпущу, — он протянул свою руку, чтобы накрыть мою, но я инстинктивно сжалась и отодвинула руку.

— Ничего не случилось. — Я встала, чувствуя, что ещё минута, и я либо разрыдаюсь, либо расскажу всё, либо упаду в обморок. — Пока ничего. Мне нужно идти. Завтра тяжёлый день.

— Ксения! — Он тоже встал, схватил меня за руку, и пальцы его сжались с такой силой, что стало больно. — Не уходи. Не уходи снова. Не делай мне снова больно, пожалуйста.

Я посмотрела на его руку на своём запястье, потом в его глаза, в них плескалась такая мольба, такая боль и надежда, что у меня сердце разрывалось на части.

— Прости, — прошептала я, вырывая руку. — Просто дай мне время. Пожалуйста. Мне нужно немного времени все обдумать.

И я ушла. Быстро, почти бегом, не оглядываясь, потому что если бы оглянулась, не ушла бы никогда. Влетела в лифт, нажала кнопку своего этажа и только когда двери закрылись, отрезая меня от бара, от него, от опасности, позволила слезам течь по щекам — горьким, солёным, бесконечным.

Я слабая, думала я, прислоняясь к стенке лифта и чувствуя, как дрожат колени. Я трусиха и я не могу сказать ему правду. Но и жить с этой ложью дальше невозможно. Я разрываюсь между любовью к нему и любовью к сыну, между страхом разрушить его жизнь и страхом потерять его навсегда.

Что-то должно случиться. Что-то, что всё решит за меня. Какая-то сила, которая вырвет эту правду наружу, помимо моей воли, и тогда мне не нужно будет выбирать, всё выберется само.

Я не знала, что именно должно случиться, но чувствовала каждой клеточкой своего измученного тела: это случится скоро. Очень скоро.

И когда это произойдёт, мир перевернётся для всех нас. И не только для нас, но и для тех, кто нас знает...

Глава 15

Глава 15

Я стою под душем и пытаюсь смыть с себя этот день.

Вода обжигает — горячая, почти кипяток, пар застилает глаза, кожа краснеет под струями воды, но внутри все равно холодно, так холодно, что хочется сжаться в комок и не двигаться, потому что этот холод не от температуры, он от страха, отчаяния и от того, что я снова сбежала, снова не сказала самого главного, снова сделала ему больно и видела это в его глазах, в тех самых глазах, которые смотрели на меня с такой растерянностью, с такой обидой, с таким непониманием, что у меня сердце разрывалось на части, пока я шла к лифту, пока нажимала кнопку своего этажа и заходила в номер и падала лицом в подушку.

Как он может понять, думаю я, стоя под душем и глядя, как вода уходит в слив, унося с собой остатки макияжа и слез, которые я так и не смогла остановить, когда дверь номера захлопнулась за моей спиной. Как он может понять, если я молчу, если я вру, если я прячусь за своей дурацкой броней Ледяной Королевы, которая давно уже стала не защитой, а тюрьмой?

Я выключаю воду, и тишина в ванной оглушает — только капли падают на кафель, отсчитывая секунды и часы моей жизни, которая превратилась в один сплошной побег. Заворачиваюсь в махровый халат, не вытирая волосы, не глядя в зеркало, потому что знаю, что увижу там — красные глаза, искусанные губы, осунувшееся лицо женщины, которая загнала себя в угол и не знает, как оттуда выбраться. Выхожу в номер, оставляя мокрые следы на полу, волосы капают на плечи, но мне все равно, я даже не чувствую этого холода, я вообще ничего не чувствую, кроме пустоты в груди, которая разрастается с каждой минутой, заполняя собой все пространство.

Сажусь на край кровати и смотрю в одну точку — на стену, где висит безликая картина с абстрактным рисунком, которая должна успокаивать постояльцев, но меня она только бесит своей фальшивой гармонией. В голове пустота, или нет, не пустота, а каша —