распоряжусь, чтобы Вите выделил из французского кредита отдельную сумму на оснащение мебельного цеха. Десять тысяч рублей это достаточно для начала?

Морозов кивнул, и по его лицу Кирилл понял, что промышленник уже мысленно перенёсся в будущее, где на месте пустыря рядом с фабрикой стоит длинный кирпичный корпус с большими окнами, внутри которого пахнет лаком и полировкой, а на верстаках лежат детали будущих гарнитуров. Рядом с ним в этом видении стояли и покупатели, не архангельские купцы, а иностранцы, прибывшие на специально построенный выставочный зал. Морозов даже прищурился, словно уже прикидывал, где разместить этот самый зал.

— Я поддерживаю это дело, Ваше Величество, — произнёс он наконец. — Более того, я хочу предложить вот что. Когда цех заработает и пойдёт первая продукция, мы не просто будем продавать её за границу, а устроим в Архангельске постоянную ярмарку. Пусть сюда приезжают оптовики из Европы, смотрят образцы, заключают контракты. Мы можем сделать так, что слово «архангельская мебель» станет знаком качества не хуже «венской».

— Хорошо, — сказал Кирилл, поднимаясь. — Начинайте готовить смету. Я жду её через месяц. Строительство начнём весной, одновременно с третьей очередью фанерного цеха. И ещё одно, Савва Тимофеевич. Вы правильно заметили: мебельный цех это не производство первой необходимости. Он даст отдачу не через год, а через три, может быть, пять. Но именно поэтому я хочу, чтобы он был заложен сейчас. Пока мы строим дороги, заводы и верфи, мы должны думать и о том, что будет после. Когда всё остальное сделано, мебельный цех станет той самой вишенкой на торте, которая покажет Европе: Россия умеет не только пахать и воевать. Россия умеет создавать красоту. И эта красота будет стоить денег. Огромных денег.

Он пожал руку Морозову и на этот раз действительно направился к поезду. Через несколько минут паровоз дал гудок, и состав, лязгнув сцепками, тронулся. За окнами замелькали пригороды Архангельска, затем были знакомые леса, болота, редкие деревушки. Кирилл сидел у окна, но уже не смотрел наружу. Перед ним лежала раскрытая записная книжка, и в ней, среди других пометок, появилась новая строчка: «Мебельный цех. Архангельск. Весна 1897. Смета Морозов». А ниже, помельче, приписка для себя: «Пусть Европа покупает не просто доски. Пусть покупает стулья, за которые заплатит вдесятеро. И пусть знает, у кого она их купила».

Путь до Петербурга занял почти четыре дня. В столице его ждал Витте с новыми предложениями по налогам, Столыпин с первыми результатами переселенческой программы, Обручев с мобилизационными расчётами для французов. Он знал, что снова погрузится в работу, что опять будет недосыпать и забывать обедать, и всё же в глубине души он чувствовал удовлетворение. Архангельская фабрика выходила на новый уровень. Лес, который ещё вчера был просто деревьями, теперь должен был превратиться в мебель, сначала простую, потом дорогую, потом лучшую в Европе. И это превращение, как и всё, что он делал, было не просто бизнесом. Это была политика. Экономическая политика, которая делала Россию сильнее без единого выстрела.

Поезд набирал ход. Впереди был Петербург, а за ним новые проекты, новые заводы, новые замыслы. Он откинул спинку кресла, закрыл глаза и позволил себе на несколько минут представить, как через несколько лет в парижском салоне какой-нибудь мсье Дюпон будет принимать гостей и с гордостью показывать им новый гарнитур из карельской берёзы, сделанный в далёком русском Архангельске. И никто не посмеет сказать, что это не лучшая мебель в Европе.

Глава 7

Три доклада

В Петербург императорский поезд прибыл ранним утром, когда солнце уже поднялось над Невой, но город ещё не проснулся окончательно. Кирилл, почти не спавший в дороге, сошёл на перрон Николаевского вокзала в том состоянии особой, сжатой как пружина собранности, которая всегда наступала у него после долгих разъездов. Он знал, что в Аничковом дворце его уже ждут бумаги, накопившиеся за время отсутствия, и что гораздо важнее его ждут люди. Те самые люди, на которых он оставил текущее управление империей и от которых теперь требовал отчёта. Он вызвал троих: министра финансов Витте, министра земледелия Столыпина и начальника Генерального штаба Обручева, назначив каждому свой час. Витте на десять утра, Столыпина на час пополудни, Обручева на шесть вечера. Итого три доклада, три разговора, три пласта государственных дел, которые следовало разобрать за один день.

Витте явился минута в минуту. Он вошёл в кабинет с неизменной кожаной папкой под мышкой, но на этот раз вид у министра финансов был не такой бодрый, как обычно. За те недели, что Кирилл провёл в разъездах, Сергей Юльевич успел провести через Государственный совет налоговые законопроекты, согласовать с французами первые транши кредита и начать подготовку к строительству элеваторов. Всё это требовало не только ума, но и нервов, и нервов было потрачено немало. Витте тяжело опустился в кресло и, не дожидаясь вопросов, разложил на столе бумаги.

— Ваше Величество, — начал он, — я начну с самого неприятного, чтобы потом перейти к хорошему. Дефицит бюджета на этот год составит по моим расчётам около двадцати миллионов рублей. Это меньше, чем мы опасались, но всё же дефицит. Французский кредит покрывает лишь часть программы. Я вынужден просить вас утвердить два новых сбора: временный квартирный налог в городах с населением свыше десяти тысяч душ и повышение акциза на табак. Ни то, ни другое не вызовет народного восторга, но даст казне около семи миллионов. Остальное я надеюсь покрыть за счёт ускоренного сбора пошлин и доходов от винной монополии, которая с нового года вводится ещё в десяти губерниях.

Кирилл молча кивнул, но в душе у него шевельнулось знакомое, уже почти привычное за эти годы чувство, та самая смесь досады и холодного азарта. Восемнадцать миллионов дефицита. Два года назад эта цифра прозвучала бы как приговор. Теперь это лишь как досадная помеха, которую нужно устранить. Он вспомнил, как в прошлой жизни ему приходилось латать бюджеты заводов, где дыры были куда страшнее, а кредиторы были куда беспощаднее. Тогда он действовал по одному и тому же принципу: сначала найти скрытые резервы, потом необходимо увеличить доходы, и только в последнюю очередь можно резать расходы. Здесь, в масштабах империи, логика была та же. Винная монополия уже дала сто восемьдесят миллионов дополнительно. Таможенные пошлины дали ещё сорок. Подоходный налог только начинал работать. Значит, резервы ещё есть. Значит, нужно искать дальше. И он знал, где искать. Там, где деньги лежат без движения, не принося никому пользы. В земле. В недрах. В лесах,