Клавдии достаточно улучшилось, чтобы она могла поесть. Филипп намазал маслом ломтик свежеиспечённого хлеба, который подали в буфете на станции, я положила ей на тарелочку небольшое количество пюре и налила бокал яблочного компота. Все согласились, что ломтики почти остывшей баранины в густом соусе будут слишком раздражающей пищей для желудка беременной дамы.

— Вы слышали, что Катрин Андриевская помолвлена? — спросил Филипп.

Катрин была кузиной Филиппа. Я хорошо к ней относилась, но предпочитала избегать её матери — довольно властной дамы, которая без зазрения совести выражала своё неодобрение в мой адрес. Для старшей Андриевской свет и приличия были превыше всего, а меня считали слишком уж легкомысленной для дочери генерала и важного государственного чиновника.

Моя сестра тоже не питала особой симпатии к тёте своего мужа, хотя ради семейной гармонии старалась держать такие мысли при себе. К сожалению, неприязнь была взаимной, и госпожа Андриевская не была столь осмотрительна.

— И кто же счастливый жених? Мы его знаем?

— Мишель Шереметев.

— О! — произнесла Клавдия, которая в давние времена весьма неровно дышала по красавчику Мишелю. — Не знала, что они знакомы. Теперь я понимаю, почему он не смог присутствовать на обеде по случаю нашего прошлого визита в Петербург. Должно быть, он уже тогда ухаживал за Катрин. — Она помолчала, задумчиво склонив голову. — Интересно, почему твоя тётя никогда не упоминала о возможности такого брака?

— Похоже, с помолвкой возникли проблемы, — сказал Филипп. — Во всяком случае, тётя требует, чтобы по приезде я немедля навестил её в Койволе.

— И больше никаких подробностей?

Филипп покачал головой.

— Даже намёка?

— Ни намёка.

Весьма странно, потому что семья Шереметевых занимала высокое положение в обществе и Михаил считался завидной партией. Что же могло случиться?

Клавдия скривила губки:

— Как вы думаете, это как-то связано с Мишелем? — спросила она с сомнением в голосе.

Муж её покачал головой:

— Конечно, нет. Возможно, я мало видел его за последние два года, но сомневаюсь, что за это время он так сильно изменился. Нет. Не могу поверить, что в Мишеле Шереметеве можно обнаружить что-то предосудительное.

* * *

Петербургская весна в этом году выдалась унылой. Она не приносила радость, а лишь меняла оттенки серого: небо висело низко и мутно, словно промокший войлок, а мелкий дождь накрапывал без устали, оставляя на граните мостовых тусклые, дрожащие пятна. Сырой ветер, гнавший с Невы ледяную влагу, безжалостно проникал во все щели особняка, колыхал тяжёлые портьеры, и даже угли в камине потрескивали как-то зябко. В комнатах под высокими потолками с позолоченными розетками стоял густой запах расплавленного воска, старой бумаги и въевшейся сырости. За запотевшими стёклами смутно угадывались силуэты редких извозчиков, и казалось, что зима вовсе не ушла, а лишь притаилась в апрельской мгле, неохотно уступая место пробуждению, которое так и не решалось начаться.

Все впали в хандру. Клавдия не вылезала из-под пуховых одеял и начала хлюпать носом, отчего все немедля встревожились. В конце концов на семейном совете было решено выезжать в Койволу тотчас же.

Лакеи с рассвета грузили сначала в закрытые коляски, затем в багажный вагон тяжёлые кожаные чемоданы с латунными уголками, кипы отглаженного белья, пока господа, закутанные в шотландские пледы, допивали чай, спасаясь от сырости, въевшейся в стены.

На Финляндском вокзале мы погрузились в смежные купе; состав, тяжело пыхтя паром, вырвался из каменных теснин столицы и понёс нас на север. Серые фасады и мостовые постепенно сменились редколесьем, торфяными низинами и, наконец, глухими сосновыми борами Карельского перешейка. В пути ветер не утих, но сменил запах: вместо гари, навоза и мокрой штукатурки в окна потянуло хвоей, прелой прошлогодней листвой и влажной землёй.

На деревянной станции нас встречал экипаж с кучером и парой гнедых. И вот наконец наше путешествие закончилось. Матушка ждала в холле, последовали объятия и поцелуи. Шумел самовар, и потихоньку, шаг за шагом, петербургская хандра развеивалась.

На следующий день неожиданно для всех выглянуло солнце, словно обещая, что отныне жизнь будет спокойна и радостна. Зимнее ненастье закончилось, впереди лето.

Филипп через два дня должен был отбыть обратно к месту службы, оставив супругу и детей в надёжных руках. Предварительно он собирался нанести обещанный визит тётушке. Клавдия визитом манкировала, сославшись на слабость, но потребовала выспросить всё до мельчайших подробностей. Отправлять меня с Филиппом было бы странно: тётушка Андриевская меня на дух не выносила.

За завтраком матушка предупредила, что зайдёт Агриппа — соседские визиты совершались запросто, без церемоний.

— О, то есть не только нам достались римские имена? — восхитилась я. — Интересно посмотреть на сестру по несчастью. Кто она?

— На самом деле её зовут Агриппиной, но с лёгкой руки её мужа краткое имя привязалось, и иначе Агриппу уже никто не зовёт.

— А кто у неё муж?

— Известный художник Вересаев.

Я как сидела с ложкой варенья, так и застыла. Потом пробормотала что-то вроде:

— Ах, так он тоже зайдёт?

— Не думаю, — ответила матушка. — Но мы непременно с ним скоро увидимся.

— Так это его дача? — любопытствовала Клавдия.

— Нет, её. Агриппе принадлежит большое количество земли в Койволе, как и нам.

После ужина я ушла в свою комнату и долго сидела там, обуреваемая противоречивыми мыслями. Неужели судьба способна на такие сюрпризы? Каким он стал спустя двадцать лет? И какая она, его жена?

* * *

Тогда, на Кавказе, он говорил, что ему не суждено создать семью. Он твердо вознамерился посвятить жизнь запечатлению пейзажей необъятной России, а семейная жизнь не позволит совершить все задуманные путешествия.

Нас познакомил папà. Я была ещё совсем юна, наивна и непоседлива. Однажды отец предупредил, что за ужином к нам присоединится художник из Петербурга, приехавший рисовать Кавказ. Я представила себе вдохновенного, слегка экзальтированного молодого человека с шёлковым бантом и развевающимися по ветру волосами.

Но художник оказался совершенно прозаическим: невысок ростом, в очках, коротко стриженный, с густой бородкой. И — что хуже всего — немногословный и даже слегка замкнутый.

Когда я в шутку спросила, не даст ли он мне несколько уроков, матушка с отцом воодушевились. Если их непоседливая дочь займётся хотя бы рисованием, это будет прекрасно. Тем более что спокойный, уравновешенный художник мог оказать на меня положительное влияние.

Как он преображался, когда в руках появлялась кисть! Лицо его озарялось светом, словно на него падал луч солнца, глаза загорались.

Никто никогда не вызывал