А тот самый, лёгкий, хрустальный звон, что должен был парить под потолком, от неловкого движения и всеобщей суеты соскользнул с края сцены и затаился на полу. Он лежал там, пока его не подцепила на металлическую набойку каблука какая‑то тётенька-торопыга в норковой шубе. Всю дорогу до выхода она удивлённо прислушивалась, звякая невидимой ношей: чего это там так странно бомкает? Уже держась за холодную ручку калитки, тётенька наконец подняла ногу, чтобы рассмотреть причину внезапного шума — и звон, дрогнув, отцепился. Чуть совсем не растоптала, такая неосторожная!

Дзынь-боом тут же подхватило ветром, завертело в хороводе с мириадами хрустальных снежинок. Он звенел, как серебряная струна, невесомый и невидимый. Один неосторожный вираж — и тонкий звон раздался от столкновения с шеренгой сосулек под карнизом крыши. Оттолкнувшись, рикошетом скользнул по глади чисто вымытого окна, на миг увидев в его тёмной глубине отражение гирлянд и уютный свет лампы, — и тут же, будто спохватившись, взмыл обратно в небо. Там, под самой крышей, распугал стайку воробьёв, и встревоженный «шшшурх» их крыльев слился с его летящим, затихающим эхом.

И город, обычно глухой к таким тонкостям, начал слушать. В эти дни вечно спешащие люди, кутаясь в воротники пальто, то тут, то там замирали на секунду. Они слышали лёгкий, едва уловимый перезвон, льющийся с самых небес. То нежно звякали игрушки на городской ёлке, то фарфоровая кружка в кофейне отзывалась глубоким чистым звуком от касания металлической ложки. А иногда, по вечерам, когда над заснеженными тротуарами стелилась колючая позёмка, кому-то из запоздалых прохожих чудилось и вовсе небывалое: сквозь рёв моторов, клаксоны и обрывки музыки из машин слышалось, будто бы мчалась куда-то лихая тройка, и далёкий, призрачный перезвон колокольчиков отражался от слепых стен тёмных домов, уносясь в зимнюю ночь.

Сбежавший звук, этот озорной дух, постепенно освоился в какофонии большого города. Он научился танцевать среди металлического скрежета трамваев, гула подземки и резких хлопков автомобильных дверей— и нигде не задерживался надолго, избегал шумных проспектов. Его влекли тихие, заснеженные дворы-колодцы, где можно было, как на невидимых качелях, парить на тонких сосульках над окнами верхних этажей. А по ночам, когда всё затихало, обожал проказничать: забирался в мусоропровод и гулко, с эхом, раскатисто «боомал» в пустые бутылки, заставляя спавших вблизи кошек настораживать уши и вглядываться в таинственную темноту.

Но вот за одну ночь пришла нежданная оттепель и растопила хрустальные замки зимы, превратив их в слякотные руины. Лёгкий морозец, обещавший искристый праздник и пушистый, хрусткий снежок под ногами — всё это сдулось, осело перед самым Новым годом под натиском тёплого, влажного ветра. Сначала было очень весело: длинные, как шпаги, сосульки с крыш плакали крупными каплями, и можно было, поймав их, звякать по подоконникам, будто по хрустальным фужерам, поднимая тост за уходящий год. Но эта игра быстро наскучила. Никому не было дела до их деликатного, одинокого перезвона, тонувшего в чавкающем гуле города.

Люди, казалось, впитали в себя всю сырую гнетущую тяжесть этих дней. Они ходили, ссутулившиеся, хмурые, их промокшие ботинки противно чвякали по раскисшему снегу. Люди хрипели в телефоны, жалуясь на погоду и дела, и хлюпали носами, подхватив простуду. Город наполнился унылыми звуками: глухо, с мокрым вздохом, плюхали шины по дорогам, утопая в коричневой каше из снеговой грязи и едких реагентов. Воздух стал вязким, тяжёлым, пропитанным влажным смогом, и совсем не держал лёгкое, звонкое «дзыынь» — звук падал в эту жижу, не долетая и до угла.

Даже первая городская красавица-ёлка, недавно сиявшая как символ чуда, безнадёжно поникла. Её зелёные ветви, когда-то пушистые и нарядные, обрели унылый, растрёпанный вид. Мокрая мишура висела тусклыми, безжизненными петлями среди мутных, заплаканных шаров. Гирлянды, что должны были дарить свет, лишь уныло мигали вразнобой с ленивыми уличными фонарями. Их неровный свет не освещал, а скорее сгущал промозглый мрак городских улиц, подчёркивая тоску этого бесформенного, растаявшего времени

Звон, обессиленный и промокший, метался по серым улицам. Он тщетно тыкался в закрытые окна, за которыми манил тёплый, жёлтый, недосягаемый свет домашних гнёзд. Пытался спрятаться в дверных колокольчиках ночных магазинов, но и это убежище оказалось фальшивым — китайские подделки отзывались глухо, их бряканье от сквозняка было пустым, жестяным, и они безбожно фальшивили, путаясь в тональности, словно пьяные музыканты.

Предпраздничное утро не принесло облегчения. Оно висело над городом серым, холодным, ватным туманом, который скрадывал не только очертания домов, но и сами звуки, и ту лёгкую радость, которую ещё пару дней назад так вольно было разносить в высоком и морозном небе. Потерянный, промокший насквозь, Дзынь-Боом поплёлся было за стайкой синичек — единственных, кто ещё пытался издавать что-то звонкое. Но нахохлившиеся птицы искали не игр, а спасения; они прятались под карнизами, и их тревожный писк был полон одного: стремления уцелеть.

И тут звону почти повезло: случайный прохожий, шаркая по луже, бомкнул ногой по железному баку у помойки. Но и это обернулось неудачей: жадная, ненасытная морось, словно вата, проглатывала все звуки, глушила их, придавливала к земле, к этой чавкающей грязи, не позволяя взлететь даже мысли. Родившийся было гулкий удар утонул, не успев отзвучать, растворился в общем мокром удушье, оставив после себя лишь ощущение безнадёжной тишины.

Деловитые городские галки давно уже с вожделением приглядывались к звонкому «дзыню». Они прекрасно помнили, как ещё несколько дней назад он весело и задорно разливался над крышами, заливисто смеялся, озорно звенел капелью. В прошлые разы шумный дух был неуловим: выскальзывал из цепких лап, проносился ветерком мимо распахнутых клювов — и вся стая, подняв гвалт, только заполошно металась по холодному синему небу, стараясь поймать ускользающую диковинку.

А теперь… Теперь звук жалко обвис мокрой, бесформенной тряпочкой на чёрной ветке липы. Он тщетно пытался зацепиться, собрать свои силы, чтобы взмыть вверх — но низкие тучи, набитые тяжёлой серой ватой, не выпускали его, давили всей своей сырой массой.

— Гаал! — резко прокричала самая смелая (или, быть может, самая глупая) галка. Не долго думая, она ткнула в потерянный звон острым, как шило, клювом. Схватила его — пока остальные товарки лишь растерянно крутили головами, перешёптываясь на своём каркающем наречии — и, взмахнув крыльями, попыталась сбежать с добычей. В её глазах горел не азарт охоты, а жадность: утащить вожделенную игрушку в укромный уголок на карнизе, чтобы ни с кем не делиться этим странным, но таким манящим сокровищем.

В самое промозглое, бесцветное утро, какое