А когда надо, то и город мы не пожалеем. Возьмем голубей, пока их еще не сделали символами мира, привяжем к хвостам горящие лучины и отпустим в белый свет, потому что голубь всегда полетит домой, в тот самый город, где его поймали княгинины шпионы, под ту самую крышу, на ту самую солому, и город сгорит весь, потому что голубей там было много и домой они летели целой огненной стаей.

Не помню, что они там писали и что читали в Средние века, но человека тогда не любили и убивать его не стеснялись. Стоит ли жалеть сосуд греха? Виноват – туда ему и дорога, а не виноват – тем быстрее наступит для него жизнь вечная, та, ради которой другим еще пожить и постараться надобно.

Если бы я могла пойти в библиотеку – даже не в гугл, а хотя бы в библиотеку, маленькую, бедную, какую-нибудь районную или даже сельскую, – и посмотреть в любом учебнике истории: прекратились ли войны на земле в тот хотя бы момент, в те хотя бы сто лет, когда начиналось Возрождение? Оно сменяло Средние века медленно, но верно – как встает солнце ранним утром долгого летнего дня.

* * *

Закладкой в книжке у Таньки обычно лежал какой-нибудь замусоленный обрывок: старый чек, обертка от конфеты, записка, в общем, что попадалось под руку. Сколько ни покупала она себе мажорных закладок в книжном, сколько ни резала на длинные полоски цветастые открытки – закладки собирались и уходили в неизвестность стройными рядами, а нужное место в книжке приходилось отмечать чем попало. Сегодня у Таньки появился шанс обзавестись закладкой на века: фотография Васильева, безнадежно испорченная Антохой, с облегчением нырнула в потрепанную книжку. Ну не потеряет же она Сплина, в самом деле!

Танька ехала в «Карандаш», хотя распечатать фотографию можно было где угодно на Малиновке, но тогда на все про все ушло бы от силы пять минут, а тут – почти час в центре города, маленькое путешествие.

Ехать минут десять, но Танька вытащила книжку и побежала глазами по странице: когда уже там сдвинется с места это неторопливое повествование? Но успела выхватить буквально пару слов – прямо над ее головой раздалось:

И если ты не скажешь мне, почему не пришла, и только правду,

То и я не скажу тебе, почему так свистит ветер в ушах на крыше небоскреба.

Это был Дэн – его так звали Танькины одноклассники, а как его звали на самом деле, никто не знал, но в метро видели все – худой пацанчик, как положено в растянутой кофте с капюшоном, в штанах, болтающихся на худой попе, как будто из Танькиного детства, когда рэп был в самой моде. Он переходил из вагона в вагон и читал рэп, кажется, он сочинял его прямо тут, в метро, что видел, то пел, совсем как древний акын. Танька и раньше пару раз встречала Дэна, но сегодня он, переходя от двери к двери, спел прямо ей в лицо.

Рядом с Танькой было совсем пусто, ни справа, ни слева никто не сидел, три часа, в метро свободно, и поэтому спутать было никак невозможно: это касалось только Вегас.

Дэн двигался по вагону, качаясь из стороны в сторону и хватаясь за поручни худыми, костлявыми пальцами, и продолжал что-то читать заунывным голосом, скороговоркой пробегая начало строки и растягивая слоги в конце, слов уже было не разобрать, как будто специально кто-то захотел, чтобы Вегас услышала именно эти, адресованные лично ей.

Таньку как будто окатили холодной водой. Почему все это время она думала только о себе? Только о том, как ей быть с Боярышевой, как ей быть с Волковым, как ее обижает Антоха, как ей приятно целоваться на подоконнике, как она выглядела, отказываясь от вечера с Волчком, – почему она вообще не думала о Волчке? А если он и вправду ее любит? А если для него ее отказ был ножом по сердцу? А если он и правда вчера сидел на крыше небоскреба и ветер свистел у него в ушах? Сегодня его не было в школе, и Вегас целый день тихо радовалась: не придется смотреть ему в глаза. Но ей и в голову не пришло позвонить ему и спросить, как дела! Продинамила человека – и даже не подумала, скольких душевных трудов ему стоило ее позвать так откровенно, так честно!

Вегас вскочила и бросилась в открытые двери вагона – выбежать наверх и прямо сейчас позвонить.

– Степа? Привет! Слушай… Я там вчера… Как дела вообще? Чего сегодня не был?

– Таня, я тебе перезвоню. Давай.

Ну вот. Совершенно спокойный голос. Не похоже, чтоб с небоскреба. Тьфу ты! Танька залилась краской и села на парапет. Вот дура! Выставилась перед Волчком с потрохами – надо же, решила, что он с крыши прыгает из-за нее. Да у него таких – на перебор неделька. Сам же говорил. Проклятый Дэн со своими стихами, вот что с людьми делает искусство.

Или он обиделся? Так обиделся, что больше не позвонит, не подойдет, ничего больше? Если бы Вегас позвала к себе Волчка, а он не пришел бы и начал плести про тетю из Владивостока (господи, хоть бы она была из Бобруйска, а то ведь правда из Владивостока, но выглядит как тупое вранье!), Вегас обиделась бы до смерти и вычеркнула бы такого придурка из собственной жизни.

При мысли о вычеркнутом Волчке ей стало душно и страшно. Если из ее никчемной жизни вычеркнуть Волчка, ничего хорошего там не останется.

Танька поднялась и поплелась обратно в метро.

Что ж теперь будет с концертом? Как она туда пойдет? С кем? Как вообще теперь все это разрулить? Как жить вообще?

На автопилоте она доехала до «Столицы», распечатала фотографию, сунула ее в рюкзак и снова спустилась в метро. Людей в вагонах было уже побольше – приближался час пик. Таньку всегда удивляло, почему так устроено: те, кто живет в Уручье, едут работать на Каменную горку, те, кто с Горки, – едут в Уручье, как будто нельзя взять да и перемешать всех согласно занимаемому жилью. Живешь в Малиновке – работай в Малиновке. Работы-то одинаковые везде. Вот ты воспитатель в детском саду – зачем ты едешь на работу в садик на другом конце города, если у тебя во дворе стоит точно такой же? Или бухгалтер – большая радость каждый день преодолевать десятки подземных километров, чтобы вбивать те же самые цифры в те же самые окошечки, которые вбивает такой же бухгалтер на первом этаже твоей многоэтажки. Танька помнила, что еще Маленький