мужчину? Удержишь мой трастовый фонд до тех пор, пока не будет заключен этот брак? Или, может, украдешь мои чертовы яйцеклетки и без моего ведома сделаешь из них детей из пробирки?

Папа хмурится.

— О, точно! Ты ведь уже все это сделал. Ты уже уничтожил все мои шансы на нормальную жизнь. Так назови мне хоть одну вескую причину, почему бы мне не поступить так, как Аделина, а? Скажи. Одну причину.

У папы дергается челюсть.

— Ты вообще любишь меня, папа? — спрашиваю я жалобно-тихим голосом. — Ты почти не говорил мне этого, даже когда я была маленькой. Ты меня любишь?

Папа с потрясенным выражением лица открывает рот, чтобы ответить. Но не может вымолвить ни слова.

«Он рассердится. Мне не следовало этого говорить».

Но тут мой отец делает то, чего я никогда раньше не видела. Огастас Капулетти, человек, который убивал голыми руками, когда думал, что я не вижу. Огастас Капулетти, человек, который не проявил ни капли эмоций ни на одном из похорон своей жены и детей. Огастас Капулетти, самый могущественный и страшный человек в Калифорнии, потрясенно моргает, и по его щеке скатывается одинокая слеза.

— Больше всего в этой жизни, — срывающимся голосом произносит он. — Больше всего на свете.

Что-то внутри меня увядает и умирает. Мой отец любит меня, но все равно обрекает на эту жестокую пародию? Было бы лучше, если бы он просто сказал «нет».

— Как ты можешь так со мной поступать, если любишь меня? — шепчу я.

Отец внезапно делает шаг вперед, заключает меня в свои медвежьи объятья, прижав к бокам мои руки. Поскольку я стою на небольшом подиуме, и сейчас выше него, он кладет голову мне на плечо и до боли притискивает меня к себе. Спустя мгновение я тяжело опускаю голову ему на макушку.

— Еще не поздно это остановить, — шепчу я. — Папа.

Отец отстраняется от меня, поспешно вытирая щеки. Он грустно улыбается, обхватив обеими ладонями мое лицо и заглядывая мне в глаза, а я ищу в его взгляде хоть какую-то надежду. Чистое безумие верить, что он положит конец тому, что вот-вот произойдет, но я все равно едва ли в здравом уме.

— Когда ты была маленькой, — говорит он, и у него дрожит подбородок. — Я не знал, что с тобой делать. И твоя мать тоже. Мы были избалованными богатыми детьми, которые никогда не держали на руках ребенка, пока не родилась твоя сестра. И она была такой спокойной. Никогда не плакала. Она спала, когда ей полагалось спать, ела, когда полагалось есть, и улыбалась всякий раз, когда мы наводили на нее камеру. А потом появилась ты, и мы думали, что ты будешь похожа на нее.

Я в замешательстве. Отец никогда не предается воспоминаниям, не говорит о нашем детстве, вообще ни о чем таком.

— Ты пришла в этот мир орущей благим матом, — с гордой улыбкой продолжает папа. — С самого первого вздоха, Эйвери, ты была борцом. Я знал, что ты станешь той, кто завоюет мир, и ты это сделала. Ты покорила наш мир и ясно дала понять, что всегда будешь бороться за то, чего хочешь. Мы с твоей матерью не знали, что с тобой делать. Ты была счастлива только со своей сестрой. Тебя не интересовал этот огромный дом со всеми его комнатами, ты успокаивалась только когда Аделина лежала в твоей кроватке и спала рядом с тобой. И она тебя обожала. Она всегда говорила, что ты не наш ребенок, а ее. Лишь она знала, что тебе нужно, когда ты плакала, в то время как мы с твоей мамой стояли рядом, будто предметы мебели.

Услышав об Аделине и нашей маме, я начинаю плакать. Я смотрю в потолок, пытаясь сохранить макияж, пока по щекам не потекли слезы.

— Ты — все, что у меня есть, — с чувством произносит папа, поймав большим пальцем слезу, прежде чем она скатится по моей щеке. — Ты значишь для меня больше всего на свете, даже если я не в состоянии это показать. Пожалуйста, поверь мне. Есть нечто намного хуже, чем брак с Джошуа, и если ты этого не сделаешь, я не смогу тебя защитить.

— Нечто намного хуже? Да ладно, — усмехаюсь я.

На лице моего отца не остается и следа эмоций, бушующих всего секунду назад.

— Ты бы предпочла выйти замуж за кого-нибудь похуже?

— Кто может быть хуже сорокалетнего мужчины, который был подростком, когда я еще даже не родилась? — не унимаюсь я. — Он мне в отцы годится. Тебе это не противно?

Папа напрягается.

— Не так сильно, как мысль о том, что ты выйдешь замуж за Тайлера Капулетти. Ты действительно хочешь выйти замуж за своего кузена-психопата? Потому что, если ты не выйдешь замуж за Джошуа, моя дорогая, как думаешь, кого семья назначит на его место?

Я ошеломлена. Тайлер — конченный псих. Умелый наемный убийца, прекрасный представитель семьи, способный держать в узде наркокартели, потому что он полный неадекват. Буквально и без всякого сомнения.

— Подумай об этом, — бормочет отец. — Такая строптивая жена, как ты, не прожила бы и года в законном браке с этим ублюдком. Но, Эйвери, если хочешь попытать счастья со своим кузеном — наркоманом и насильником, то сейчас определенно самое время высказаться.

Папа смотрит на часы.

— Я прямо сейчас могу позвонить своей сестре и сказать, чтобы она привезла сюда костюм и галстук Тайлера. И ее сына, конечно. Только скажи.

Я с трудом сглатываю, к горлу подступает новая волна паники. Папа не знает, что сотворил со мной Тай, когда мы были маленькими. Или знал?

— Ты в курсе, что он со мной сделал, так ведь? — шепчу я. — В ту ночь, когда умерла Адди?

У отца краснеет лицо, и он кивает.

— Кто тебе сказал?

Папа тяжело вздыхает.

— А ты как думаешь?

— Нейтан?

Отец вскидывает брови.

— Пытаться заставить Нейтана хоть что-то мне рассказать — все равно что пытаться отмыть кровь от кремовых кожаных сидений в «Мерседес-Бенце».

И тут до меня доходит.

— Ром.

— Ром Монтекки, — соглашается папа.

Я качаю головой.

— Он обещал, что никому не расскажет.

— Я практически уверен, что он изменил свое мнение, когда увидел Тайлера, сидящего рядом с тобой на похоронах Аделины, — говорит папа. — С его стороны это было правильно. Тайлеру Капулетти нечего делать ни в нашем доме, ни в нашем бизнесе с тех пор, как я чуть не убил его на поминках твоей сестры.

Он заправляет мне за ухо прядь волос.

— Если ты не знаешь, что я