пытается кричать на меня сквозь налепленный ей на рот кусок скотча.

Это не первый раз, когда я привязываю полуголую девушку к стулу и угрожаю ее жизни, и очень сомневаюсь, что последний. Ох, уж эти тёлки. Иногда единственный способ выбить из них правду — это показать им острый конец ножа и заставить их немного поплакать. Мерк доедает свой кусок раньше меня, вытирает руки о джинсы, достает из кармана складной нож и открывает его, издав четкий металлический щелчок.

— Эй, Рози, ты готова поговорить? — спрашивает Мерк.

Я держу в руках кусок пиццы.

— Если ты скажешь, для кого воруешь, я даже поделюсь с тобой своей пиццей.

Будь это серией «Сверхъестественного», ее глаза были бы сейчас сплошь черными, как у маленького демона. К счастью, это реальность, и Розалин не демон, а просто подозрительная цыпочка, и мне следовало догадаться, что она принесет мне кучу совершенно ненужных неприятностей.

Мерк бесцеремонно срывает со рта Розалин скотч и вместе с ним, кажется, сдирает с ее лица половину кожи. Девчонка таращит глаза от боли и делает глубокий вдох.

— Ублюдок, — выплевывает она, пытаясь высвободиться. — Я позабочусь о том, чтобы вы оба получили по заслугам.

Я удивленно поднимаю брови.

— Розалин, ты пыталась украсть весь мой запас таблеток. Очень особенных таблеток. По крайней мере, ты можешь сказать мне, для кого ты их крадешь.

Она рыскает глазами между мной и Мерком, вероятно, пытаясь понять, кого из нас у нее получится быстрее умаслить. Розалин сосредотачивается на Мерке, облизывает губы, раздвигает бедра, ее очень короткая юбка задирается, открывая промежность без трусиков, после чего девчонка скрещивает ноги. Мерк сидит на диване рядом со мной и, наклонившись вперед хмуро указывает на Розалин выкидным ножом.

— Ты сейчас пыталась опробовать на мне сцену из «Основного инстинкта», Розалин? — спрашивает Мерк. — Серьезно? Забей. Говори, кто послал тебя украсть таблетки Рома.

Розалин начинает осыпать нас обоих бранью, неразборчивой чепухой, приправленной ругательствами и пронзительными криками. Мерк закатывает глаза и снова заклеивает ей рот скотчем.

Мы оба стоим над ней.

— И что нам теперь делать? — спрашивает Мерк.

Я пожимаю плечами.

— Пытать ее, пока она не скажет, на кого работает.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЭЙВЕРИ

Часом ранее

Я мастер отрицания, но сейчас мы выходим на финишную прямую. Я стою на небольшом возвышении в президентском люксе отеля Palatial, еще одного из разбросанных по всей Калифорнии бизнес-объектов моей семьи, но это место мне нравится. Этот отель укоренился в моей памяти почти так же, как дом моей семьи, а может, и больше. Сюда любила приводить нас мама, чтобы мы могли выбраться из дома. Ей всегда нравилось находиться в суете оживленного города, а не сидеть взаперти особняка, где положено тусоваться хорошим женам. Мои родители венчались в католической церкви, но здесь они устраивали свои приемы. Здесь происходили все важные семейные мероприятия, и теперь настала моя очередь, так почему же у меня такое чувство, будто я вот-вот умру?

Может, потому, что так оно и есть.

Не в буквальном смысле, конечно. Очень сомневаюсь, что кто-то собирается меня убить. В конце концов, я в этой семье золотая гусыня. Обо мне должны заботиться, потому что я продолжаю нести золотые яйца. Весьма иронично, не правда ли, после того, что я узнала сегодня днем?

Мое платье потрясающее, и от этого только хуже. Оно безумно красивое, но ни моя мать, ни сестра никогда его не увидят. А увидят его чужие мне люди и мужчины, считающие, что могут контролировать мою жизнь вплоть до мелочей. Я не могу выкинуть из головы Уилла, то, как он ушел. Он из тех парней, которые любят устраивать сцены, и мне интересно, уж не это ли он запланировал на сегодняшний вечер.

Я слышу в коридоре шаги моего отца еще до его появления, но знаю, что это он. Когда ты так богат, у тебя вырабатывается определенная манера держаться, походка. Я узнала бы шаги моего отца где угодно. Может, потому, что с тех пор как умерла Аделина, мы — единственные, кто бродил по нашему опустевшему особняку последние девять лет. Большую часть времени рядом был Нейтан и его родители, но в конце концов они всегда уходили домой, и снова оставались только мы с папой, тихие, как мышки, а дом отзывался эхом на наши движения, будто знал, что слишком велик для двоих.

Папины шаги я узнаю безошибочно, они становятся тяжелее, ближе. Я смотрю на себя в большое зеркало, поправляя то тут, то там кусочки ткани. Все это прикреплено ко мне с помощью булавок.

Несмотря на то, что вечеринка начнется через час, платье должно сидеть на мне как влитое. Не должно быть ни торчащих ниток, ни пустых мест. Этот наряд будет облегать меня, как вторая кожа, поэтому сейчас его зашивают прямо на мне. Молнии нет. В конце вечера я распорю швы, выпутаюсь из этого месива тюля и кружев, а потом, наверное, сожгу платье.

— Прекрасно выглядишь, дорогая, — сквозь стиснутые зубы говорит мой отец. — Прекрасно, но опаздываешь. Я уже собирался прочесывать улицы в поисках тебя. Где, черт возьми, ты была?

Я не отвечаю. Я все еще слишком зла на него, чтобы просто посмотреть ему в глаза.

— Эйвери, — настаивает он.

Я морщусь и смотрю на себя в зеркало. При этом я неважно выгляжу.

— Не доводи себя до инфаркта, Оги, — натужно улыбаюсь я. — Я была с Уиллом. Помнишь Уилла?

Отец прищуривается.

— В этом-то и суть таких парней, как Уилл, дорогая. Когда они пропадают, никто о них не помнит.

Я раздраженно выдыхаю.

— Ты невероятен.

Папа закатывает глаза.

— Мне такое уже говорили. — Он наклоняет голову, рассматривая мое платье и прическу, как будто я какой-то продукт, который он собирается презентовать. — Ты рассказала Уиллу о помолвке?

Я моргаю, изо всех сил стараясь оставаться бесстрастной. Никаких слез. Он их не заслуживает.

— Да. Я ему сказала.

Отец, похоже, этим доволен.

— И что?

Я ядовито улыбаюсь и протягиваю руку, чтобы поправить отцу галстук.

— И он очень разозлился. Сказал, что я маленькая папина шлюшка. А потом трахнул меня. Без презерватива.

Я на мгновение замолкаю.

— Дважды.

Кожа отца приобретает самый яркий оттенок розового, какой только можно вообразить, он смахивает мою руку со своего галстука, а я придаю своему лицу выражение невозмутимой стервы. Единственное, что выдает мое настроение, — это ухмылка на ярко-красных губах.

— Осторожно, Эйвери. Не зли меня.

Я закатываю глаза.

— А то что? Выдашь меня замуж за выбранного тобой