на стартовом столе, иначе на предстоящем запуске «Меркурий-Атлас 6» с Гленном она рискует разделить судьбу грузовика.

В рамках программы «Атлас» к оснащению добавили второй танк М-113. Один предназначался для тушения пожаров, второй — для спасения и эвакуации. Оба танка должны были дежурить к югу от стартового стола. Поскольку прямой путь к ним перегораживала широкая дренажная канава, пришлось построить стальной водопропускной коллектор. В секционном ограждении из сетки-рабицы, окружавшем комплекс, установили специальные легкосъёмные секции.

Хотя «вишнёвую сборщицу» мы и перевезли на стол № 14, основным средством эвакуации она не считалась. Значит, нужно было придумать другой аварийный выход для астронавта. На башне-кабелеводе установили маленький лифт на одном тросе — настолько небезопасный, что сотрудникам «Макдоннелла» было запрещено им пользоваться. Сразу после монтажа лифт отдали маляру-субподрядчику, которому нужно было покрасить конструкцию. Работая внизу, он отправил кабину наверх, чтобы покрасить шахту изнутри. Кабина достигла верхней точки, но концевой выключатель сработать не смог, и мотор продолжал наматывать трос, пока тот наконец не оборвался. Кабина рухнула вниз. Маляр как раз заглядывал в шахту, и только что отвернулся — обмакнуть кисть, — когда кабина грохнулась об землю прямо перед ним.

2 января мы пристыковали капсулу к ускорителю «Атлас» — готовились к полёту Гленна. Из-за мелких неполадок старт задерживался, и терпение Гленна было на пределе. Некоторые испытания требовали, чтобы Гленн или его дублёр Скотт Карпентер часами лежали на спине в кабине в скафандре. Во время одного из долгих испытаний какой-то техник решил разнообразить скуку — навёл на перископ центральный разворот журнала Playboy. На пульте в Центре управления было видно, как у Гленна участился пульс. Объяснять причину мы не стали.

К тому времени у меня уже сложилась репутация человека крайне педантичного и нетерпимого к ошибкам. Все прекрасно понимали: на уровне корабля без моего ведома не делается ничего. Гленн недавно посмотрел фильм об Олимпийских играх 1936 года в Берлине и был поражён почти механической точностью, с которой немцы провели церемонию открытия. Всё шло исключительно чётко, без малейших отклонений. Это напомнило ему, как я управляю работой в белой комнате.

— Ну ты прямо как фюрер! — бросил однажды Джон. Все вокруг расхохотались, и прозвище прилипло. С тех пор я стал «фюрером стартового стола».

За исключением некоторых изменений в расположении панелей, корабль Гленна мало отличался от корабля Гриссома. Тем не менее, водружённый на блестящий ускоритель «Атлас», весь комплекс выглядел совершенно иначе — более массивно и заметно выше. Отчасти это объяснялось двухэтажной стартовой площадкой — сложным сооружением из стали и бетона, оплетённым лабиринтом толстых металлических труб. И всё равно «Атлас» был исполином рядом с изящным «Редстоуном».

В январе запланированная дата старта несколько раз переносилась, и пресса с Конгрессом теряли терпение всё заметнее. Многие уже начинали думать, что мы безнадёжно проиграли гонку русским. Куда бы астронавты ни отправились, журналисты преследовали их по пятам. Они дежурили у «Холидей Инна» и шли следом в рестораны. Дошло до того, что ребята вообще лишились личного пространства. Чтобы исправить положение, я пригласил их к себе домой. Они с радостью согласились. Ужинали с нами, если мы были дома. Когда нас не было — просто открывали холодильник и брали что хотели. Думаю, такое отношение по-человечески здорово поддерживало их боевой дух в те дни. Мои дочери и их подружки привыкли возвращаться домой и заставать на диване в гостиной спящего астронавта — им это казалось совершенно нормальным. Всё это было строжайшим секретом, и журналисты сходили с ума, пытаясь понять, куда пропадают астронавты.

Напряжение, которое переживали семьи астронавтов, было очевидным. Жена Джона, Энни, однажды спросила меня: «Гюнтер, вы можете пообещать мне, что Джон вернётся живым?»

Я знал, какого ответа она хочет. Но дать его я просто не мог.

— Тот, кто обещает вам это, говорит неправду, — сказал я ей. Зная состояние техники, зная, какие опасности таит каждый полёт, никаких гарантий быть не могло.

— Вот что я вам обещаю. Когда мы закроем люк и откатим башню, я обещаю, что не будет ничего, о чём мне было бы известно и что могло бы помешать его благополучному возвращению. — Энни улыбнулась и кивнула. Она понимала — это лучшее, что я могу предложить, — и ценила мою честность. И всё равно волновалась.

Весь месяц мы работали по двенадцать часов в сутки. Всегда находилась какая-то модификация или мелкая неполадка, требующая устранения. Где-то в тот период у нас возникла мысль: а не запрятать ли на борт корабля несколько долларовых купюр — на память. Идею, скорее всего, подбросил мой помощник К. Дж. Дэй, который тайно проделал то же самое ещё на полёте Гриссома. Мы решили предложить это Гленну и к своему удивлению получили добро. Собрали около пятидесяти однодолларовых купюр и записали их серийные номера. Джон подписал каждую «Джон Х. Гленн» и вернул нам. Затем мы туго свернули их в рулоны и вставили в термоусадочную трубку. Пластиковую трубку завакуумировали и запаяли. Нагрев, мы получили плотный аккуратный пакет. Его разместили рядом с жгутом проводов в корабле, и инспекторы проверили установку по действующим стандартам. Так наши сувениры отправились с Гленном в его исторический полёт.

Иногда меня звали к астронавтам на ужин. Я прекрасно понимал, что это в действительности означало: у них есть космическая еда, которую надо протестировать, и они хотят разделить это удовольствие со мной. Большинство образцов было в тюбиках, похожих на зубную пасту. Другие — в пластиковых пакетах или флакончиках. Несмотря на разные названия на этикетках, вкус у всего был примерно одинаковый — что-то вроде клея для обоев. Возможно, эта еда и была полезной, но есть её было решительно невозможно.

27 января мы усадили Гленна в капсулу в надежде на старт. Небо затянуло облаками, но был шанс на прояснение. Джон терпеливо лежал на спине в капсуле, которую назвал «Фрэндшип 7». Больше шести часов он ждал, откатят ли башню. Однако к полудню облака так и не разошлись, и лётный директор Уолт Уильямс объявил отмену пуска.

30-го мы снова начали подготовку к запуску. После заправки «Атласа» обнаружилась утечка, и пуск пришлось перенести ещё на две недели. Общественный пессимизм, подогреваемый прессой, зашкаливал. Желание во что бы то ни стало запустить ракету было почти непреодолимым. Сдерживать себя было невероятно тяжело. Единственным плюсом задержки стало то, что Джон смог вернуться домой в Лэнгли и как следует отдохнуть.

Новая намеченная дата старта — 13 февраля — прошла, а пуска