Это просто стихи про птичек! И я бы даже сказал, что не самые удачные! — запротестовал призрак. Его глаза за стеклами очков блеснули каким-то внутренним светом. — О, кстати, вспомнил еще один стих! Тоже про ворона! «Ворон и голубка» называется!

Он сделал паузу, словно набирался сил. Воздух в башне стал тяжелее, холоднее. Свет светильника замерцал.

— Голубку ворон замуж взять решил. А мимо них мальчишка проходил. И ловко камушком по ворону попал. На глаз один ослеп в тот день нахал! Во всем голубку ворон обвинил, в дупло трухлявое голубку заточил. Никто бедняжке милой не поможет. Он скоро без нее прожить не сможет! Бедняжка только попытается вспорхнуть, как ворон попытается вернуть…

Он промолчал. Тишина повисла в воздухе, густая и давящая.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Рука медленно опустилась от лба.

На глаз один ослеп.

Голубку заточил.

Попытается вспорхнуть… ворон попытается вернуть.

Это не было стихотворением. Это было описание моей жизни в этом мире. Прямо сейчас. В этой башне.

Ангрис — ослепший ворон. Я — голубка в заточении. И кто-то… кто-то бросил камень. Кто-то виноват в его боли, и он обвинил в этом меня.

Меня затрясло. Не от холода. От осознания. Ораций не просто болтал. Старик или действительно невольно видел будущее, или просто… совпадение!

— Знаю, не шедевр, — Ораций улыбнулся, но улыбка вышла грустной, прозрачной, как и он сам. — Просто вдруг увидел, как они сидят на одной ветке, и сам собой родился стих.

— Это… — я сглотнула ком в горле. Вкус угля снова напомнил о себе. — Это очень точно применимо к моей свадьбе.

— О, и вы туда же! Я не пророк! Пророк — это крайне редкий дар! И у меня его точно нет! — тихо сказал Ораций, и его голос прозвучал словно издалека.

Я посмотрела на свои руки. Они все еще были слегка испачканы сажей, несмотря на воду. Черные ногти, черная кожа. Я выглядела как часть этой башни. Как часть его мира.

— Вы думаете, он вернет меня? — спросила я тихо, боясь услышать ответ. — Если я попробую… вспорхнуть?

И тут я почувствовала, как у меня из носа пошла кровь. Давление мгновенно упало, а я уцепилась за стену.

— Яд, — прошептала я, испугавшись.

— Мадам, вам лучше прилечь, — тут же голос Орация стал встревоженным. — Простите, я просто заболтался! Знаете ли, когда одиноко сидишь в башне, тебе прямо хочется с кем-то поговорить… И я кое-что не учел…

Я еле добрела до кровати, чувствуя, что мне снова плохо. Но на этот раз по-другому.

— Я не должен был проводить с вами столько времени… Понимаете, я и так стараюсь находиться от вас подальше… А я так соскучился по простому общению, что веду себя навязчиво… — словно оправдывался Ораций. — Ваш дар, я говорил, что он имеет свою цену. Так вот, это цена за общение с призраками… Вам придется денёчек восстановиться… И да, скорее всего, вам будут сниться ужасные кошмары…

Он отплыл по воздуху подальше и растворился в стене, оставив меня одну.

Я чувствовала себя вымотанной. Сейчас, когда давление упало, мне ужасно хотелось спать. Я накрылась сырым одеялом, пытаясь согреться, и почувствовала, как проваливаюсь в сон.

Глава 27. Дракон

Я боролся с желанием войти в ее башню. Это стоило мне неимоверных усилий, больших, чем любая битва.

Каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной всплывало ее лицо. Испачканное углем. Черный рот. Безумные глаза, полные ненависти и… боли. Боги, сколько в них было боли.

Я чувствовал, словно невидимая нить натянулась между моими покоями и проклятой башней. Что-то тянуло меня туда. Магнетическое, болезненное притяжение.

Мне казалось, что если я не увижу ее, не услышу ее дыхания, то сам сойду с ума.

И боялся. Впервые в жизни я, император Ардата, дракон, боялся. Боялся еще раз открыть эту тяжелую дубовую дверь и увидеть не женщину, а оболочку. Столкнуться с тем, что она окончательно сходит с ума. И понимать, что я ничего не могу сделать. Только принять этот факт и смириться с тем, что империи нужна будет другая императрица. Плодовитая и здравомыслящая.

Я понимал, что не должен привязываться к женщине, которая страдает безумием. Это опасно для династии, для будущего империи. Но при этом что-то влекло меня. Сквозь боль маски, сквозь отчаяние зверя внутри, сквозь логику политика.

Каждый день мне отчитывались о ее состоянии. Эти отчеты были как капли яда, медленно разрушающие мой покой.

— Ваше императорское величество, — произносил начальник стражи, стоя перед троном. Он не смел поднять глаз на мою маску. — Императрица разговаривает сама с собой. Отказывается от еды.

Я сжал подлокотники трона. Кожа натянулась на костяшках.

— Разговаривает? — мой голос прозвучал глухо. — С кем?

— С воздухом, ваше величество. И страшно кричит по ночам. Кричит и плачет.

Меня пронзило. Она плачет. Одна. В темноте. И разговаривает с собеседниками, которые, возможно, только в ее голове.

— Вы сами пробовали еду перед тем, как нести ее ей? — спросил я, а память подбрасывала яркие, тошнотворные картинки: испачканные углем руки, черный рот, хруст обугленного дерева на зубах.

— Да! Каждую порцию! — кивнул начальник стражи, и металл его воротника звякнул. — Как вы и приказали! Дежурный пробует первым. Ждем час. Никакой реакции. Все противоядия наготове. Но она отказывается. Она уверена, что ее хотят отравить!

Я кивнул, чувствуя тупую боль внутри, где-то под ребрами, там, где сидел измученный раной дракон. Странные мысли посещали меня, рождаясь из страха и вины. Не стал ли тот удар головой о колонну причиной помешательства? Я помнил звук. Глухой стук ее затылка о камень. Я оттолкнул ее, чтобы спасти от взрыва, но едва не убил.

Или это у нее врожденное? Скрытый дефект крови правящей династии Яндоры?

А может, ритуал правды сломал ее? Я видел, как ей больно. Слышал, как она кричала. Как ее душа выворачивалась наизнанку под пальцами Доджера.

Мне оставалось только гадать. Гадать и бороться с самим собой.

Вчера вечером я поймал себя на мысли, что иду к ней. Мои ноги сами несли меня по холодному коридору западного крыла. Факелы шипели магией на стенах, отбрасывая длинные, дергающиеся тени. Мои шаги гулко отдавались от камня, словно шаги палача.

Я остановился в коридоре, не дойдя до двери башни всего десяти