сквозь холодный прищур на надвинувшегося на него спрута Британской Империи во главе свиты из сателлитов, другая, яростно оскалившись, на миг обернувшись вставшим на дыбы медведем, только что больно, чувствительно цапнула пастью второго врага — Османов и их союзников. А ведь где-то там, в Сибири, разгорались с новой силой финальные битвы за Сибирь — там, где Второй Император вел полки сквозь огонь и смерть, навстречу Японии, Англии и государствам Океании усталые, окровавленные, но закаленные в боях и обладающие чудовищным боевым опытом полки Империи — как своих вассалов, так и вообще всех ещё живых и боеспособных сибиряков.

Империя сжала зубы и готовилась сойтись на всех фронтах со своими врагами в череде решающих битв. То, что начиналось с попустительства и желания половить рыбку в мутной воде Имперской Знати и Николая Третьего, с желания подставить политических противников и загрести жар чужими руками, переросло в невиданной силы конфликт, результаты которого на многие века, а то и тысячи лет определят весь миропорядок.

Устоит ли слишком долго цацкавшаяся и не пользовавшаяся всеми привилегиями, дарумемыми Правом Сильного Российская Империя? Или миру предстоит увидеть нового гегемона… Или новых — в зависимости от того, как поделят мир возможные победители?

И если Империя устоит — будут ли русские и дальше столь же милосердны к Западу и Востоку? Как когда-то написал не самый талантливый маг, но без сомнения великий английский поэт Киплинг:

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд.

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Российской Империи нет места ни средь Запада, ни средь Востока… И как бы пришлось и тем, и другим сожалеть, что этот перекресток двух миров, Запада и Востока, в итоге оказался противопоставлен и тем и другим. Ибо вобравшая в себя частичку и того, и другого, Российская Империя породило нечто свое, самобытное… И это самобытное, которое оказалось на краю уничтожения, ныне едва ли будет настолько великодушно, чтобы проявить снисходительность к соседям. Соседям, с которыми пыталась дружить даже в ущерб себе — но теперь, окончательно увидев, что те из себя представляют, в ярости своей может ответить зеркально. Если, конечно, не погибнет сама…

Но до всего этого не было дела шумной столице Империи. Сегодня, в субботний вечер, народ пил и кутил. Вот светящийся огнями кабак, распахнув свои двери, выплюнул на улицу тройку молодых людей, что с гоготом, обнимая друг друга за плечи, вывалились наружу. До чуткого слуха чародея донеслись обрывки чужого разговора:

— … за задницу! А она как вскрикнет, да как даст мне по роже, и заявляет — мол, что вы себе позволяете, Виктор Васильевич! Но при том у самой чертовки на лице так и читается — смелее, Витя, продолжай и я вся твоя! И, главное, подмигивает, чертовка, подмигивает!

Товарищи упомянутого Виктора Васильевича расхохотались, один из них похлопал товарища по спине:

— Да хорош заливать, Витька! Чтобы Селезнева, да ещё подмигивала! Нет, брат, я тебя, конечно, люблю и сомнений в твоей честности не допускаю… обычно, но тут ты, право, привираешь!

— Как есть привираешь, Витька! — вторил ему третий их товарищ.

— Да за кого вы меня принимаете⁈ — обиделся тот. — Чтобы я, Шуйский, да врал⁈ Тем более вам, своим друзьям⁈ Дуэль, мер-рзавцы!

Чародей невольно замедлил шаг и с отвращением поглядел на троицу. В свете фонаря стало видно молодое, суровое лицо, через все лицо которого тянулся косой, тонкий шрам, явно оставленный вражеским мечом.

Троица заметила посторонний интерес. Молодые люди поглядели на прохожего в ответ, и разгоряченные алкоголем, приятной компанией и неразумной, кичливой молодостью умы не нашли в себе сил молча проигнорировать пронзительный, полный неприкрытой неприязни взгляд незнакомца.

— Чего надо, любезный? — ворчливо осведомился оскорбленный недоверием друзей Виктор Шуйский. — На мне узоров нет и цветов не растет! Идите-ка вы по своим делам, доколе…

Молодой человек в треуголке замер, как вкопанный. Да так резко, что из-под подкованных ботфортов брызнули искры. Ледяным, полным сдерживаемой злости голосом он поинтересовался:

— Доколе что, любезный?

Не ожидавший столь резкого отпора боярин на миг растерялся и не нашелся что сказать. Впрочем, молодой человек и не собирался дожидаться его ответа.

— Узоров на вас, действительно, нет. И ни о каких цветах на вас тоже говорить не приходится, согласен, — резко продолжил он. — Но я, знаете ли, человек такой — вздумалось мне поглядеть на лица золотой молодежи. На лица, так сказать, лучших людей отечества! Вы что-то имеете против, господин Шуйский? Я чем-то мешаю вашему, явно столь важному и столь полезному для государства времяпрепровождению?

— Ничего… — начал было один из троицы, видимо самый трезвый, но был перебит Шуйским:

— Да, рожа твоя, изуродованная, мешает нам, как ты правильно заметил, лучшим людям страны, отдыхать! Тащи свою задницу туда, куда её нес, пес шелудивый, пока я тебе не показал, что такое боярский гнев! — заявил Шуйский.

Молодой человек активировал свою ауру, на уровне сильного Адепта, пытаясь надавить на неожиданно дерзкого прохожего.

— Мы с вами, господин хороший, на брудершафт не пили и вместе кровь не проливали, так с чего вы решили, что можете мне тыкать⁈ — зло бросил молодой человек. — И с чего вам взбрело в голову, что упоминание вашей принадлежности к боярскому сословию меня способно испугать?

— Господа, господа! — предпринял стремительно трезвеющий самый рассудительный участник разгорающейся ссоры очередную попытку воззвать к разуму. — Право слово, ну чего нам делить? Чего нам ссориться? Сударь, идите по своим делам далее! А ты, Витя…

— Дуэль! — зло, пьяно выкрикнул Шуйский.

Злая, довольная усмешка исказила лицо молодого человека в треуголке. Неспешно вышагивая, тот двинулся навстречу боярину, не обращая внимания на шепотки среди наблюдающих за конфликтом прохожих. Остановившись в пяти шагах от своего оппонента, он снял головной убор и, согласно всем правилам этикета, коротко кивнул и ответил:

— С удовольствием принимаю ваш вызов. Как вызванная сторона, выбираю меч и магию до сдачи или невозможности продолжать поединок. Не струсите⁈

Глядя в полные злости голубые глаза молодой боярин все четче ощущал, что совершает большую ошибку, вот только отступить без потери лица было уже невозможно. Слишком много было свидетелей у их стычки, и шепотки уже пошли по собирающейся толпе.

— Тогда