конце концов удалось получить адрес и номер телефона Романа. Он был вовсе не Зайиц, а Кошице, поскольку взял фамилию жены. Тридцатисемилетний мужчина жил с семьей в Праге, но в тот вечер дома его не было. Под детские крики на заднем плане жена объяснила по телефону, что он работает на кирпичном заводе и его смена закончится только после полуночи.

Едва Ивона закончила рассказ, как Хогарт уже сел за руль, завел машину и попросил ее описать дорогу к кирпичному заводу.

«Цигельбем», как в просторечии называли завод, находился довольно далеко в восточной части Праги, где когда-то добывали глину для производства кирпича. До завода можно было добраться по заросшим сорняками железнодорожным путям, которые раньше служили его транспортной системой. Между искусственным пожарным прудом и рядом бараков из гофрированного железа располагалась служебная парковка. Глядя на стоявшие там обветшалые колымаги, можно было легко понять, насколько мизерны зарплаты рабочих «Цигельбема».

Завод находился за забором. В пустой проходной горел свет, но охранник стоял в нескольких метрах от них, спиной к живой изгороди. Пока он мочился в кустах, Хогарт и Ивона проскользнули под шлагбаумом. Чем ближе они подходили к цеху, тем сильнее становился запах жженой глины. Их обдало невыносимым жаром, словно весь завод раскалился, как доменная печь. Краснокирпичное здание, которому явно было больше ста лет, с решетками на окнах, напомнило Хогарту тюрьму времен монархии. Три трубы извергали черный дым, тающий в облаках. Над въездными воротами красовались крупные облупившиеся цифры «1894». Сквозь гофрированное железо доносился стук машин и грохот конвейерных лент. Только что прозвучал сигнал на перерыв – ровно в девять вечера.

Когда Ивона и Хогарт вошли в здание, уровень шума утроился. Внутри было заметно жарче, чем снаружи. Слой красной пыли на полу смешался с капающей из дыр в крыше дождевой водой, образовав густую жижу. Дальше Ивона идти отказалась. Из бокового прохода навстречу им вышел рабочий в сером комбинезоне, толкая перед собой груженную запчастями тачку. Когда Ивона спросила его, можно ли перекинуться парой слов с Романом Кошице, он смерил ее скептическим взглядом. В конце концов он молча оставил тачку и скрылся среди брошенных вилочных погрузчиков.

Пока они надеялись, что рабочий вернется с Романом, Хогарт огляделся. Было страшно смотреть, в каком убожестве приходится трудиться брату Михи, чтобы прокормить семью, пока сам Миха проводил дни в родительском доме на Староместской площади.

Рабочий вернулся и, не сказав ни слова, ушел со своей тачкой. Примерно через пять минут к ним подошел высокий мужчина с густыми черными кудрями, в грязном комбинезоне и прочных рабочих ботинках со стальными мысами. Он снял перчатки и вытер рукавом рубашки потный лоб, оставив на нем темно-красную полосу. Хогарт узнал брата Михи по фотографии, которую показал им доктор Зайиц. У Романа все еще сохранились характерные угловатые черты лица и серьезный, понимающий взгляд, отличавший его с юности. Хогарт подумал о том, как он отреагирует, если Ивона выдвинет серьезные обвинения против его семьи. Он легко мог представить, что он погонит их обоих с завода взашей.

Ивона пожала руку Роману Кошице, поговорила с ним по-чешски и упомянула о телефонном разговоре с его женой. Она представила Хогарта как венского страхового детектива, на что Роман удивленно поднял брови и тут же ответил по-немецки:

– На этом заводе посменно работают сто двадцать человек. У меня мало времени, мне нужно вернуться к печи. Что вам нужно?

Хогарт удивленно на него посмотрел.

– Вы говорите по-немецки?

– Какой у тебя выбор, когда ты сын доктора Зайица? – Фамилию отца Роман практически выплюнул. – Нравится тебе или нет, ты вырастешь двуязычным. – Роман сунул перчатки в карман брюк. – Вы здесь из-за моего старика?

– Мы расследуем серию убийств, которая продолжается с февраля.

– Про Бархатного Убийцу я знаю. Вы из полиции?

– Я частный детектив, – ответила Ивона. – Ваш отец нанял меня расследовать убийства. Мы сожалеем о смерти вашей матери, мы…

– Не надо сожалеть. Каждый получает по заслугам. – Роман погладил подбородок. – Вас отец ко мне прислал?

– Нет.

– Он знает, что вы здесь?

– Нет, – снова сказала Ивона. – Но мы хотели бы с вами о нем поговорить.

Роман взглянул на заводские часы. Они показывали десять минут десятого.

– Пойдемте в столовую. Там мы сможем спокойно поговорить.

Так называемая столовая представляла собой обычную комнату отдыха с деревянными скамьями вокруг длинного стола, металлическими шкафами, видимо служившими раздевалками для рабочих, и кофеваркой. В рукомойнике громоздились полные пепельницы, в некоторых еще дымились сигареты. В открытом стеллаже стоял пустой ящик из-под пива, а внутри висел пожелтевший календарь в стиле пин-ап.

Пока Хогарт наливал из автомата три чашки кофе, Роман и Ивона сели за столик. Чех закурил сигарету.

– Вы видели моего брата?

Ивона кивнула.

– Скажите мне, как он? Все такой же бледный и худой?

– Мы были в доме вашего отца. Миха сидел на диване в гостиной и слушал классическую музыку. Больше мне нечего вам рассказать.

Роман кивнул.

– Наверняка это одна из тех старых пыльных пластинок. Миха обожает эти старые… э-э… – Роман щелкнул пальцами, – мелодии давних времен.

Хогарт сел за стол к ним и раздал всем дымящиеся кружки.

Роман был совершенно иного склада, чем его младший брат. Хогарт никогда бы не подумал, что эти двое могут быть братьями. Кроме родителей, у них не было ничего общего.

– Мы расследуем некоторые… инциденты, которые, как утверждается, произошли в вашей семье. – Ивона замялась и продолжила тише: – Ходят слухи, что Миха подвергался насилию со стороны отца. – Она поспешно добавила: – Мы пока не знаем, связано ли это с убийствами, но…

– Это не слухи! – перебил Роман.

Он смотрел на поднимающийся сигаретный дым. Когда он заговорил снова, его взгляд был устремлен в никуда.

– Старик делал это годами, снова и снова. То, что случилось тогда, преследует меня до сих пор. Я вижу перед собой этого урода, ведущего Миху за руку в свой кабинет. Потом около часа дверь оставалась запертой. Иногда я слышал Миху, иногда он молчал, а иногда я слышал только старика – это было хуже всего.

– Как часто это происходило?

– Каждый первый понедельник месяца. У старика был выходной, когда не было ни приема, ни консультаций. Мы ждали этого дня с ужасом. Он все время был дома… а потом в какой-то момент это происходило, иногда до обеда, иногда после. Он запирался с Михой. Сначала они играли в игру. Если Миха проигрывал, следовала взбучка, и тогда все начиналось по-настоящему. Старик называл это… – Роман пробормотал более длинную фразу по-чешски.

– Держать плаксу