Хогарт тем временем зашел в мужской бутик близ гавани, где осмотрел полки в поисках нижнего белья и подходящих рубашек. Эта покупка, оплаченная кредитной картой, назревала давно. В конце концов, он планировал лишь краткую поездку и не рассчитывал провести в Праге целую неделю. Он также выбрал водолазку, поскольку отвратительная погода не собиралась улучшаться и с каждым днем все больше его доставала.

Хогарт переоделся в своей лодочной каюте и быстро позвонил Кольшмиду, чтобы сообщить ему о ходе дела. Затем пересек реку по Карлову мосту, пошел по Старе Месту мимо отеля «Вентана», где остановился всего несколько дней назад, пока не добрался до бывшего еврейского гетто. В этом похожем на лабиринт районе с узкими улочками и серыми фасадами домов теснились десятки бутиков, ювелирных магазинчиков и лавок старьевщиков. Но моросящий дождь отпугивал покупателей.

Хогарт зашел в несколько антикварных лавок, где был единственным посетителем, перерыл коробки, полные дневников, пластинок, старых открыток и пыльных книг по искусству, но не нашел ничего, что его бы заинтересовало. Одного-единственного сингла 1950-х годов с автографом оказалось бы достаточно, чтобы оправдать поездку в Прагу, но предлагаемый хлам был совершенно неинтересен – по крайней мере, ему. Вещи были либо слишком старыми, либо слишком новыми.

Внезапно начался дождь, и Хогарт укрылся под навесом книжного магазина. Улица мгновенно опустела. Лишь мальчик на старом дребезжащим велосипеде, подпрыгивая по булыжной мостовой, катил с одной рукой на руле. Другой он держал над головой газету. Хогарт понаблюдал за ним, а затем вошел в магазин, где пахло трубочным табаком и старыми книгами. Он купил немецкоязычное руководство для начинающих шахматистов и, усевшись в кофейне, принялся его читать. Дождь вскоре стих, но по переулкам продолжал гулять ветер.

В полдень перед еврейским кладбищем он встретился с Ивоной. По выражению ее лица он понял, что разговор со страховым агентом был неприятным. Мало того, что сам страховой иск, как она сама призналась, был для нее тяжелым испытанием, так еще и назначенный оценщик, педантичный идиот, ставил под сомнение каждый пункт в ее описи имущества и пытался занизить его рыночную стоимость. Даже аванс от страховой компании оказался настолько мизерным, что она могла купить себе лишь пару предметов одежды и немного косметики.

– Конечно, я разозлилась и пригрозила передать дело в прессу, – сказала она. – И о чудо… вдруг мне пообещали компенсацию аренды за шесть месяцев, поскольку мне нужно где-то жить, пока я не найду новую квартиру. Страховой компании не нужно знать, что я сейчас живу на яхте Иржи. Что вы вообще читаете?

Хогарт показал ей обложку книги.

– «Шахматы для начинающих»? – покачала головой Ивона. – Зачем? Забудьте, мы сейчас встретимся с одной из величайших шахматных легенд страны!

Пока они шли к билетной кассе у кованых кладбищенских ворот, Ивона продолжила свой рассказ:

– Веселый – человек эксцентричный. Он дебютировал на международной арене в конце 1950-х, когда в возрасте двадцати трех лет победил на пражском турнире Людека Пахмана. Потом он несколько раз выигрывал чемпионат Чехословакии. В середине 70-х он стал гроссмейстером и довел счет до двух побед, двух поражений и четырех ничьих против Бобби Фишера.

– Как вы это помните?

– Это не проблема, – закатила глаза Ивона. – Он говорит об этом почти при каждой нашей встрече.

В билетной кассе сидел молодой человек с перекошенной шеей и деформированным плечом. Он собирался оторвать от рулона два билета, но Ивона с ним переговорила, после чего им разрешили пройти без оплаты. Хогарт все же просунул билетеру в щель банкноту.

– Зачем вы постоянно так делаете? – прошептала Ивона.

– Постоянно? К тому же это чуть больше чаевых!

– Вы называете тысячу крон чаевыми? – Ивона открыла ворота.

Сначала им нужно было пройти через арку синагоги. В нише стены стояла статуя раввина Лева, мрачной тенью нависая над всеми входящими на кладбище. Вид легендарного создателя Голема вызвал у Хогарта дрожь. Насколько он знал еврейский мистицизм, этот философ, посвященный в тайны Каббалы, много сотен лет назад создал из глины искусственного человека – гомункула – мерзкое существо, в котором Хогарт не находил ничего хорошего.

За аркой шло кладбище гетто, которое запомнилось Хогарту большим после предыдущего посещения. Сегодня оно показалось ему маленьким и скромным. Вся территория была окружена синагогами, выглядящими такими же старыми, как и сами надгробия. Поскольку расширять территорию запрещалось, на старые могилы веками просто насыпали новую землю. Кое-где слоев было до двенадцати, что и создавало этот причудливый, холмистый, густо усеянный тысячами надгробий ландшафт. В тени деревьев мраморные плиты казались книгами в рухнувшей библиотеке; некоторые торчали наполовину, другие утопали в земле почти целиком. Многие со временем упали, вывалились из земли как гнилые пни, оставив ямы, в которых ветвились дикие корни.

Хогарт шел за Ивоной по гравийным дорожкам, ограждаемым веревками. При виде надгробных надписей – на немецком, на иврите – он почувствовал себя вторгшимся в мир давно умерших. Более того, он ощутил магию этого места, когда ветер, проносясь по холмам, заставлял листья, словно колонны, танцевать над могилами.

Ивона указала на место последнего упокоения раввина Лева – самый большой мавзолей в центре кладбища.

– Веселый с женой будут там, – объяснила она. – Не пугайтесь Евгении. Она не такая суровая, как кажется.

Веселый был высоким, но дряхлым на вид мужчиной лет семидесяти, в сером стеганом пальто. На затылке у него сидела плоская круглая шапочка. Он разговаривал со стоящей рядом невысокой полной женщиной. Хогарт не понял, суровая она или нет, поскольку ее лицо скрывала шляпа с черной вуалью. В любом случае ее черное пальто усиливало меланхолическую атмосферу этого места.

В этот момент Веселый наклонился к основанию мавзолея, просовывая в трещину в камнях сложенную записку – адресованные раввину пожелания.

Хогарт подозревал, что убедить этого человека сотрудничать будет непросто.

– Веселый – коммунист? – спросил он.

Ивона схватила его за руку.

– Вы с ума сошли? Наоборот! За критику режима он полтора года отсидел во время Пражской весны в августе 1969-го. Хотя он входил в число пятнадцати лучших шахматистов мира, советские шахматисты бойкотировали турниры с его участием. В Чехословакии его реабилитировали только через двадцать лет. Если не хотите его обидеть, уберите эту брошюру, ведь он сам написал несколько книг о шахматах.

Они подошли к паре по одной из гравийных дорожек. Хогарт сунул пособие в карман пальто.

– Ему семьдесят два, – прошептала ему Ивона, прежде чем они подошли к супругам. – Вам надо говорить громче… Шалом, Иероним!

Старик медленно повернул голову. При виде Ивоны его слезящиеся глаза заблестели.

– Шалом, дорогая, – произнес