на диван среди мягких игрушек. Хорошее настроение вернулось к ней. Пока мы молча ехали домой, она привалилась к двери, спрятавшись под моим пиджаком и уставившись на мокрое платье под ногами. Тогда мне думалось, что это была нерешительная попытка самоубийства из-за Лайкьярда на шезлонге или, может быть, отважный акт эксгибиционизма в надежде оказаться в центре внимания. Но когда я упомянул о Лайкьярде, она едва ли узнала имя. Салли едва не утонула просто потому, что вздумала шутки ради окунуться в море.

Теперь она, закутавшись в мой банный халат, дышала над рюмочкой виски. Когда я подсел к ней и игрушкам, она опустила голову мне на плечо.

– Пикси спят? Я не хотела их пугать.

– С ними все в порядке. Думают, что ты хотела поплавать.

– Я и хотела! До самого конца. Когда ты до меня добрался, я как раз думала, каково это будет.

– Утонуть?

– Последние секунды перед концом… у меня странное чувство, что они длятся вечно. – Она отстранилась от меня, пристально уставилась на плюшевую игрушку. – Хорошо бы всю жизнь так прожить.

– Салли, ты…

Она раскрыла мне ладонь и внимательно прочла линии, потом потянула ее под полу халата и положила себе на грудь. Даже после горячей ванны ее кожа сильно пахла морской солью. Одинокая и невинная Миранда[73], выброшенная на остров Шеппертон. Когда я погладил грудь, она улыбнулась мне, как заговорщица, словно мы – двое детей, затевающих шалость в домике на дереве.

– Соски у меня не очень чувствительные – наверно, меньше, чем у тебя.

Она наблюдала, как я ее раздеваю – следила, как я открываю ее тело, и манила к себе открытой улыбкой. Когда я погладил ей клитор, она откинулась назад, раскинув ноги и пристроив голову между игрушками. Взяла мои пальцы и передвинула их к анусу, ритмично перебрала ими, как по клавишам аккордеона.

– Не трудись. Просто трахни меня в зад.

Она встала на колени на ковре, опираясь плечами и грудью на диванные подушки. Поплевав на пальцы, смочила анус одной рукой, а другой пощупала мой пенис. Я медлил войти в нее, боялся повредить стянутый шрамами анус, но она сама ввела мой пенис, добавив новые трещины и ахнув от боли. Когда я вошел до конца, она наконец расслабилась, и прямая кишка стала мягкой, как вагина беременной. Она спрятала лицо среди плюшевых мишек и завела руки за спину, приглашая меня заломить их к лопаткам. Я осторожно задвигался, стараясь контролировать выпячивающуюся кишку и бережно заводя руки так, как ей хотелось, убирая волосы с губ, когда она закричала на меня, как жадный отчаянный ребенок:

– Возьми меня, папочка! Накажи меня! Пикси хочет в попу!

* * *

С этой минуты Салли Мамфорд стала моей проводницей по новому миру. Она с самого начала очень старалась наладить нашу шеппертонскую жизнь, быть женой и матерью, оставленной нами под испанскими кипарисами. Дети видели в ней то ли старшую сестру, то ли добрую колдунью, неисчерпаемый источник чудес. В наше пригородное убежище Салли принесла все свойственное ей доброе веселье и капризный пыл. Я старался остудить и уравновесить ее, когда она взлетала в свое детство, как серфер на волну. Даже играя роль отца, я чувствовал себя удивительно зависимым от нее и надеялся, что сумею дать ей счастливое детство, которое она давала моим детям.

В то же время я понимал, как многому могу у нее поучиться. Салли была истинным ребенком шестидесятых и вводила меня в тайную логику, которая на моих глазах разворачивалась в эти годы. Из тихих лет домашней жизни в мирном городке на Темзе я шагнул в середину начавшегося без меня десятилетия. Я очнулся от грез о Второй мировой в Англии, которая как будто пережила Третью.

В этом режущем глаз царстве образов: космической гонки, вьетнамской войны, убийства Кеннеди и самоубийства Мерилин Монро – творилась небывалая алхимия фантазий. Медийный ландшафт шестидесятых можно сравнить с лабораторией, созданной с одной целью: излечить меня от всех навязчивых идей. Насилие и порнография складывались в набор чрезвычайных мер, способных придать некий смысл и смерти Мириам, и несчитанным жертвам войны в Китае. Распад чувств и эмоций, гибель привязанностей черным солнцем горели над игровой площадкой этого зловещего десятилетия, а у Салли, казалось, был к нему ключ. Ожесточающие хроники гражданских войн и убийств, стилизация телевизионного насилия под антологию моды соответствовали научной порнографии, черпавшей материалы не из природы, а из извращенного любопытства ученых.

В Арт-лаборатории, где выставлялись работы модных художниц, перед витриной с использованными гигиеническими салфетками я с гордостью представил Салли Ричарду Сазерленду, который ушел из Кембриджа и возглавлял теперь группу в Институте психологии. В тяжелые месяцы после нашего возвращения из Испании Дик был мне великодушным другом. Он часто приезжал вечерами в Шеппертон с бутылкой бурбона и свежими рассказами о путешествиях на мыс Кеннеди, в Токио или Лос-Анджелес.

– Ты выправишься, – уверенно говорил он мне. Телевизор сохранил в нем молодость. Странствуя по свету с командой Би-би-си, Дик стал одним из первых аэродромных философов, всегда готовых дать интервью прямо в зале ожидания.

Салли сразу приняла его, а Дик увидел в ней все, что мне требовалось: капризы, любовь и извращения. Когда он пригласил нас к себе в лабораторию, я вспомнил знакомство с Мириам во время фальшивого эксперимента. Верный себе, Дик и теперь играл с иллюзией и реальностью. Он провел экскурсию по лаборатории, очаровал Салли серией отрепетированных оптических фокусов и парадоксов, непрерывно и гладко болтая. Я подумал, что настоящий его талант – в умении внушить каждому встречному чувство, будто тот участвует в телепрограмме.

Роман Дика с телевидением сделал из него истинного гражданина шестидесятых – такого же, как Салли и Питер Лайкьярд. Сазерленда завораживала способность телевизора превращать все в спектакль, не теряя в то же время прочной связи с домашним и будничным. Расставшись с Кембриджем, Дик сжег свое прошлое и пустился в свободное плавание по этому электронному царству, подобно добродушным небесам учившему зрителя восхищаться самим собой. Однажды, раскрывшись, он рассказал мне о своем детстве в Шотландии. Он был сыном эдинбургского гранитного архитектора и ревностной пресвитерианки. Эвакуация к родственникам в Австралию открыла ему глаза на прелести пляжной культуры, в которой любовь и одобрение рождались не из семьи, а из мира вокруг.

Неудивительно, что Дик так и не женился. Без вездесущего телесуфлера, без экрана монитора близкие отношения представлялись ему не совсем настоящими. Но сознание собственных недостатков делало его проницательным психологом. Он рождал идеи в большом количестве – часто за мой счет. Дом в Шеппертоне его всегда интриговал.

– Ты была у Джима в Шеппертоне,