депозит лежавшие там тысячи долларов. Зачем носить с собой столько наличных? Какая прелестная проблема!

Я не хотела держать при себе и кое-что еще. Я заехала на стоянку закусочной «Угольщик» – последнее, что мне предстояло сделать в пределах локсбургской городской черты. Там я достала из сумки хозяйственный нож, рулон клейкой ленты – и выбросила в мусорный бак.

Потом выехала с парковки. И через пятьдесят ярдов пересекла границу Локсбурга.

Следующая остановка – Нэшвилл.

* * *

В утро кремации Люка я не верила, что смогу это сделать. Я продумала свой план до мелочей и понимала – в теории это возможно. Но хватит ли у меня сил?

«Верь, и воздастся тебе по вере твоей», вспомнила я прочитанные где-то слова.

И я готовилась, решила, что справлюсь. Может, и правда справлюсь?

Я обшарила свой дом. Нашла в старом коробе для инструментов строительный нож с острым сверкающим лезвием. И рулон клейкой ленты под раковиной. Еще липкий.

Положила это в бабушкину сумку вместе с парой желтых резиновых перчаток для уборки, лежавших в выдвижном ящике в туалете.

* * *

Даже в девять утра, когда Стейси открыла часовню, я все еще сомневалась: смогу ли реализовать свой план?

Стейси что-то замурлыкала.

– Что за песенка? – спросила я.

– Ой, извините, – смутилась она. – Новая песня в стиле кантри: «Детка, мы победили!» Вот привязалась, черт ее дери!

Я зажмурилась. Возможно, Стейси решила, что я стараюсь сдержать слезы. Но меня все достало: Люк, проглотивший монету. Заваруха, в которой я очутилась. Кретинские песенки и бесталанные дебилы, которые их распевают. Моя собственная невезуха. Возможно, вся эта хрень и дала мне стимул.

И я сказала себе: хочешь действовать? Вот и действуй.

– Можно мне побыть с ним наедине? – спросила я Стейси.

– Конечно. Конечно, – сказала она. – Если что, я в кабинете.

Я кивнула, и она вышла.

Когда дверь за ней закрылась, я ее заперла.

Потом сняла крышку фанерного гроба. Тело Люка было обмотано простым белым саваном, эдаким ночным балахоном, Стейси меня об этом предупредила. Я взяла саван и натянула ему на лицо. Не хотела смотреть на него, на скобки, которыми скрепили его расколотый череп. Кто-то надел на него белые семейные трусы, возможно, ничего чище он при жизни не носил.

Я достала желтые резиновые перчатки. Потом выдвинула лезвие ножа.

И простит меня Бог, но, чтобы отвлечься, шепотом начала петь первые такты новой песенки, что крутилась у меня в голове.

Я приложила край лезвия к животу Люка. Поежилась. Но заставила себя сделать поперечный надрез. Думала, сейчас брызнет кровь. Но вместо нее из надреза засочилась бурая вязкая жидкость. Дюймов через шесть я увидела желтый слой жира, а под ним – морщины кишок.

Слишком глубоко.

Варианта оставалось три: сделать еще один надрез, сдаться или засунуть внутрь руку. Для первого не было времени, второй вариант уже не рассматривался – дело зашло слишком далеко.

Я запустила в тело пальцы, отодвинула холодные внутренности и засунула руку выше. Скоро я забралась в Люка по локоть. Наклонилась – и лицом чуть не уткнулась ему в грудь. Я не знала точно, что нужно искать, в школе мне не довелось препарировать даже лягушку, но наткнулась на нечто, напоминавшее луковицу, выше сплетенных кишок. Я нажала и нащупала твердый предмет: монета.

Раздумывать было некогда. Я вытащила из Люка руку, снова взялась за нож и ввела его в тело. Подняв его чуть выше, я вскрыла желудок.

В нос ударили отвратительные газы, руку обвила какая-то мерзкая ткань – меня едва не вырвало.

Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок – вдруг вспомнилось непонятно откуда, и я чуть не подавилась.

Я сунула руку в желудок и указательным и большим пальцами выудила монету. Вытащила руку. С каким-то влажным и хлюпающим звуком.

В руке я держала твердый пластиковый контейнер, а в нем – «Сидящая Свобода».

Я быстро побросала все – монету, нож, перчатки – в сумку, достала скотч и заклеила надрез, чтобы до кремации ничего не вывалилось наружу.

Поставила на место фанерную крышку и быстро отперла дверь. Примерно через минуту с выражением сочувствия на лице вернулась Стейси.

– Кто-то придет прощаться? – спросила она.

– Нет, – сказала я, вытирая слезы, набежавшие от наполнившего помещение запаха. Если Стейси что-то и учуяла, виду она не подала. – Наверное, ждать не будем.

Она показала на кнопку.

– Хотите сами?..

– Да, – ответила я и нажала кнопку.

Картонный гроб преодолел расстояние в пятнадцать футов до дверок крематория, которые услужливо распахнулись. Гроб вкатился внутрь, дверки закрылись, и раздался гул пламени.

Я взяла сумку и направилась к выходу.

– Примите мои соболезнования, – сказала Стейси.

– В чем? – спросила я с искренним удивлением. Только потом до меня дошло. – Ну да, конечно. Спасибо.

* * *

В магазине нумизматики Эд изучил монету и улыбнулся с грустной ностальгией.

– Куда утекает время? – сказал он. – Представляешь, как вчера помню, твой отец пришел сюда и купил эту монету. Мне тогда было тридцать с хвостиком. А сейчас! Песок сыплется! Да и внешне – только людей пугать!

Пока он бродил по переулкам памяти, я тайком оглядела ногти – еще раз проверить, чистые ли они. Выйдя из часовни, я быстрым шагом прошла две мили до дома. Там включила воду и над раковиной оттерла с мылом руки, отмыла перчатки и положила в мусорное ведро. Сполоснула пластиковый контейнер с монетой внутри. Монета поблескивала.

Эд спросил:

– Хочешь продать?

– Да. Время пришло. Четыре тысячи за нее получу?

– Четыре тысячи? – удивился он. Мне не понравилось, с какой интонацией он произнес цену, да и голос его звучал как-то странно. Он повторил цифру, и это понравилось мне еще меньше.

– Получишь ли ты за нее четыре тысячи? Странный вопрос.

– Так получу или нет?

– Конечно, получишь. Четыре тысячи за эту монету.

– Прекрасно.

– Но стоит она четырнадцать, – сказал Эд.

Если бы я могла расшифровать произнесенные мной звуки, получилась бы кривая из запинок, заиканий, каких-то обрывков и мычания. Пока я что-то лепетала, он начал стучать по клавиатуре и глазеть на экран компьютера.

– Если верить дилерской базе данных, последний раз такая монета продавалась месяц назад. Ушла за четырнадцать тысяч семьсот долларов. Я знаю коллекционера в Филадельфии, который выложит за нее как минимум пятнадцать штук.

– Папа сказал, что, когда он проверял в последний раз, цена была четыре тысячи.

– Давненько, наверное, дело было, – сказал Эд. – За последние два года цена на эту «Сидящую Свободу» взлетела до небес. Точно хочешь продать?

– А