Господа почитали. Пусть попы хоть как увещевают, но он против рабства в любом его толковании. А Библию любой дурак трактовать будет, лишь бы этот дурак обличен был высоким положением. Вон Давид, подлец из подлецов, а ему столько места на страницах, любой Санта Клаус позавидует. Случилась бы сейчас перепись какого-нибудь святого писания меньшего масштаба - Александр бы главным себя запихал, пусть и чужими устами и руками. Того и гляди, что Святым его объявят, хотя никаких чудес он делать не умел, не умеет и не будет уметь.

  Да, эти парни по-другому воспитаны, они и мир видят иначе, для них и Правда - всего лишь понятие неюридическое (слова, которыми потчуют всех будущих юристов в начале их обучения во все времена и у всех народов, примечание автора). Тогда в чем же дело, что замыслили слэйвинские князья?

  Буслай спускался с горок так лихо, что ветер свистел в ушах, а ресницы смерзались друг с другом от морозного дыхания. Вокруг было тихо и звонко, как может быть только зимой и только в Ливонии. Словно перед бурей, подумалось Василию.

  Он даже остановился на лыжах, один посреди безмолвствующего леса. Только где-то в кроне сосны радостно цокала белка, поздравляя человека с догадкой. Князья затаились не потому, что они смирились, или не знают, что делать - наоборот, они что-то задумали. И намерения их страшны сами по себе, потому что не могут привести ни к чему иному, как к кровопролитию. Когда льется кровь, образуются парные "святые" - один со стороны жертв, другой - со стороны палачей. А иные святые - народные чудотворцы - не в счет, их чудесные поступки просто шайтан.

  Буслай развернул лыжи в обратную сторону, но возвращаться назад по лыжне не стал. Что он скажет и кому? Даже если Илейко ему поверит, либо Стефан отнесется с пониманием, что можно сделать? Созвать народный хурал Монголии и заявить: "Люди, будьте бдительны!" При чем здесь эта Монголия! Пока гром не треснет, мужик не перекрестится.

  Василий поехал дальше, пытаясь найти какой-то ответ, но ничего в голову не лезло. Не смог он найти решения ни на следующий день, ни позднее. А потом махнул рукой: будь, что будет. Рождество гуляло по деревням и городам, так чего же голову себе забивать тревожными мыслями! Он дождался Стефана и дальше ехал уже с ним, беседуя за жизнь и не пытаясь ни учить, ни учиться. Впрочем, пришлось разок блеснуть своим навыком подледной рыбалки. Дюк только диву давался, как Буслай вытаскивал друг за другом на лед одну рыбу больше другой.

  - Эх, ты бы видел, что наш Садко с рыбным промыслом вытворять умеет! - сказал он, когда Стефан откровенно восхитился. - Садко - первый рыбак в Ливонии. Был, да, пожалуй, и поныне.

  Вот с кем надо поделиться мыслями, с Садко. А еще лучше с Вольгой, да того найти невозможно, даже если специально задаться этой целью. Вольга настолько неуловим, насколько и непредсказуем. Он сам кого ему надо найдет, если приспичит.

  Когда они вернулись в Новгород, Василий первым делом отправился к знаменитому музыканту, по совместительству - купцу. Буслай не был горазд в намеках и сравнениях, поэтому выдал, как на духу, все, что надумал во время лыжного похода.

  - Вот, где собака порылась! - сказал на это Садко, а Васька и не понял, что это значит: то ли одобрение, то ли нет.

  - Эх, Вольгу бы сюда, - добавил гусляр. - Так тот в Грецию к куявам подался, а когда еще Путь (имеется в виду "Из варяг в греки", примечание автора) заработает? Весной, вероятно, тогда Вольга и нагрянет.

  Садко предложил Василию пока ни с кем своими догадками не делиться, чтоб не травмировать ничью психику, а занять выжидательную позицию, держа при этом ухо востро.

  - Будем думать! - предложил он. - Если начнутся какие-то подвижки - сразу бить тревогу.

  - Ну, бить - это мы можем, - настроение у Буслая снова сделалось обычным, приподнятым. - Не тревогу, не набат, а сразу же в бубен.

  На том и порешили. Никто из них не принес беспокойных мыслей своим товарищам, потому как почвы под ними пока не было никакой. А сами товарищи были слишком заняты, чтобы ждать всеобщего слэйвинского подвоха. Они и с ССП - сводом сволочных правил (общечеловеческих) - разобраться не могли, не говоря уже о каких-то мифических заговорах.

  Добрыша с Илейкой и Алешей Поповичем беспрестанно ездили в Плесков, где сделалось крайне беспокойно. Какие-то батиханские лазутчики, поддерживаемые твердоголовыми тевтонами, вносили сумятицу в мыслях и чаяньях горожан и людей из глубинки. Из Дерпта прискакал еле живой Мээлис и поведал, как они в крепости-одинце отражали целый штурм псов-рыцарей, причем все не понарошку, а всерьез: убитых с той и другой стороны хватало (подробнее у Э. Киппеля в книге "Мээлис", примечание автора).

  - Зашевелился в своей Орде идолище поганый, - сказал Мээлис.

  - Да уж, Батяхан так просто от Ливонии не отступит, - согласился Добрыша.

  - Наверняка тевтоны неспроста к нам лезут, - заметил Илейко.

  - Я бы к ним с ответным визитом нагрянул, - проговорил Алеша.

  Все посмотрели на него, в том числе и избитый эст. Неужели Попович предлагал начать войну? Дело-то непростое, ввязавшись - потом удастся остановиться не вдруг.

  - Да нет, - поспешил успокоить товарищей Алеша. - Мне бы к ним лазутчиком пробраться. Узнать, что они дальше замышляют, и кто за всем этим стоит.

  Мээлис отрицательно покачал головой:

  - Рано, потому что ничего это нам не даст. Тевтоны идеей прикрываются. С пеной у рта противоборству язычникам предаются. Помимо Батихана, кто у всех на слуху, ни о ком реальном выяснить не удастся. Нам же сейчас организоваться нужно, чтоб дать отпор, подраться, как человек с человеком, не испытывая страха. А то удумали, гады, на испуг нас взять.

  Он рассказал, что каждый из тевтонов носит с собой отрубленную собачью голову и трясет ею при первой же возможности: с вами, собаками, такое же сотворю. Неприятное зрелище, кощунственное даже в некотором смысле. Словно оскорбительный намек на Иоанна-крестителя, либо на праздник Пасхи.

  Тевтонов незамедлительно прозвали в народе "псами-рыцарями". Те же только скалятся, довольные. И, вдобавок, свой обряд крещения ввели в обиход. Нормальному человеку этот обиход не понять, но кто