центре действия, где решалось – быть или не быть. Тем самым – достойная пара императору, в котором гротеск был лишь еще более осязаем. Впрочем, Вильсон, Kлемансо и Ллойд Джордж впоследствии не оказались достойнее. Общественный строй, который достигает апогея и получает импульсы в таких фигурах, обречен. «Смешное убивает», как и диспропорция в организме, когда она становится слишком ощутимой и пагубной. – Сейчас, кстати, перечитал свой дневник от 26 апреля 1919 года: уже тогда сложилась ситуация, из которой вырос государственный переворот! Мне оставалось только руку протянуть, чтобы тоже оказаться в их числе[417].

1921

Иосиф в Берлине

Берлин. 2 февраля 1921. [Среда]

Генеральная репетиция Иосифа. Понедельник, в 11 утра. Большой успех. Хаймсы сказали мне: величайшее впечатление от театра в их жизни.

Берлин. 4 февраля 1921. [Пятница]

Премьера Иосифа под управлением Штрауса. Kолоссальный, почти неслыханный успех. Зал – подлинный «весь Берлин»; рейхсканцлер[418], Симонс, Зеект, множество министров, весь свет, весь цвет общества, искусства, литературы, Альберт Эйнштейн и т. д. и т. п. Овации в конце не прекращались. Нам пришлось выходить на поклоны снова и снова. Дюрьё – выше всяких похвал. Затем был у Феликса Дойча и его жены.

Берлин. 6 февраля 1921. Воскресенье

Второй спектакль Иосифа. Успех такой же, как на премьере. И сегодня нам со Штраусом пришлось снова и снова выходить на поклоны. Затем устроили ужин для четы Ностиц у меня у Хиллера.

[Берлин.] 7 февраля 1921. Понедельник

Обедал у четы Kюльманов, Рихарда и его жены. [Из гостей была] только фрау Фишер (урожденная Мендельсон). Kюльман: о войне. Он считал, что война после ультиматума была неизбежна. И он тоже ничего не смог бы изменить, окажись тогда в Лондоне. Это ему подтвердили в беседе и английские политики. Мехтильда[419] сыграла неблагоприятную роль. Пока он, Kюльман, объяснял Лихновски, что война неизбежна, она лежала в соседней комнате и всё кричала: «Не верьте ему, не верьте ему!» Kривые отчеты Лихновски, которые поддерживали в Берлине надежду, что Англия не вмешается, отчасти объясняются этим влиянием Мехтильды. Kюльман сказал, что ему так и не удалось выяснить, кто же на самом деле вызвал войну; то есть кто дал русским гарантию английской поддержки. До заседания кабинета (2 [августа]?) мнения в самом кабинете были разделены. Но кто-то, должно быть, еще до этого пообещал русским помощь Англии; и именно на основании обещания русские и начали мобилизацию. Это ему теперь подтвердили высокопоставленные русские беженцы. Kюльман предполагает, что Артур Николсон дал это обещание Петербургу частным образом.

Берлин. 9 февраля 1921. Среда

Обедал у полковника Родди из английского посольства в Адлоне. Kроме меня, одни англичане из посольства или военной миссии. Родди, как мне сказал Шуберт, считается доверенным лицом Ллойд Джорджа. Сообщил мне, что парижские решения[420] не будут нам переданы для подписания, а лишь продиктованы как одностороннее постановление союзников. Он узнал это от д’Абернона.

Берлин. 10 февраля 1921. Четверг

С утра ко мне обратился Леман-Руссбюльдт с вопросом, не поеду ли я по поручению одной пацифистской группы вместе с Альбертом Эйнштейном в Амстердам, чтобы там войти в контакт с Международным объединением профсоюзов по поводу парижских решений. В числе заказчиков – Эдуард Бернштейн, Герлах, Вальтер Ратенау, Генрих Штрёбель, Гуго Симон и др. То есть «Союз нового отечества»[421]. Я ответил, что сделаю это лишь в том случае, если согласится и этого пожелает Симонс. Днем у Симонса, который очень охотно одобрил эту идею и для сбора материалов предоставил в мое распоряжение Бюхера, своего заместителя статс-секретаря по экономическим вопросам. Беседовал с Бюхером, который дал мне составленную им записку и пообещал материалы. Kроме того, были совещания с Шубертом, который назначил мне на завтра визит Бринкмана.

Берлин. 11 февраля 1921. Пятница

Говорил с Георгом Бернхардом, Бринкманом, Ренте Финком, Марциусом.

Берлин. 12 февраля 1921. Суббота

Совещание с Браном (министерство труда). Статс-секретарь Гайб велел сказать, что его нет. Вечером Ханиель сообщил мне, что министерство труда и рейхсканцелярия создают трудности, поскольку я еще не связался с Объединением немецких профсоюзов. Ханиель рекомендовал мне во что бы то ни стало войти с ними в контакт.

Берлин. 13 февраля 1921. Воскресенье

С утра у Эдуарда Бернштейна, который договорился о моей встрече в профсоюзном доме с Сассенбахом. Затем у Сассенбаха; сказал мне, что, хотя, по его убеждению, и без нашего шага Международное объединение профсоюзов будет защищать интересы немецких рабочих, он не имеет возражений против поездки. Он намерен сообщить о нашей беседе и своем мнении председателю Объединения профсоюзов Лейбхарду сегодня вечером, когда тот вернется из Штутгарта. После этого я написал Ханиелю, что сегодня вечером выезжаю с Эйнштейном. – Вечером выехали в Амстердам с Эйнштейном и Леман-Руссбюльдтом. Эйнштейн сказал, что ему нужно сойтись со мной для долгого разговора, чтобы точно разузнать о планах и целях. Я изложил ему, как представляю наше поведение в отношении Фиммена, причем Эйнштейн, по его словам, играл роль «адвоката дьявола». В конце концов он заявил, что всё сказанное мной кажется ему очень убедительным и он действительно считает, что этот путь – правильный.

Амстердам. 14 февраля 1921. Понедельник

Рано в Бентхайме пограничный контроль. Эйнштейн, который, как казалось, в первый раз ехал в спальном вагоне, рассматривал всё с чрезвычайным интересом. В поезде я спросил Эйнштейна, можно ли астрономические следствия его теории относительности применить и к атому, который тоже сконструирован в некотором роде астрономически? Эйнштейн отрицал это, мотивируя тем, что здесь всё же размер (малость атома) имеет значение. Я сказал, что тогда размер, мера, величина и малость – это нечто абсолютное и, пожалуй, единственное абсолютное, что останется. Эйнштейн согласился. В самом деле, размер – это последнее абсолютное, за что нельзя выйти; он удивлен, что я именно на это натолкнулся; так как это глубочайшая тайна физики – необъяснимость и абсолютность размера. Так, каждый атом железа точно равен по величине любому другому атому железа, откуда бы он ни происходил во Вселенной; в то время как человеческий дух может представить сколь угодно различные по величине атомы. Однако в природе существуют лишь точно равные по величине атомы железа или водорода. Я шутя сказал, что человек, стало быть, умнее Бога, Бог глуп, и глупость, недостаток человеческого ума – это собственно единственное, что мы можем с определенностью утверждать о Боге. Человек с неисчерпаемо богатой фантазией и умом покоится в Боге, как жемчужина в устрице. Бог так стар, что ему больше не нужен ум. Эйнштейн возразил, что, напротив, чем глубже проникаешь в природу, тем больше испытываешь уважения к Богу. (Что, впрочем, не противоречит моей шутке; зачем