я сказал, что кайзер, Бетман и Ягов были нерешительными людьми, которые уж точно не сделали бы выбор в пользу войны, он заметил, что трех нерешительных людей на таких постах как раз достаточно, чтобы привести к катастрофе. Борьбу между нашими посольствами в Вене и Лондоне за войну или мир он признал, но сказал, что Чиршки вообще не имел опоры и положения, чтобы оказывать решающее влияние. Дитрих Бетман, естественно, тем более. (Здесь я придерживаюсь иного мнения о влиянии Дитриха на его кузена, рейхсканцлера.) Тем не менее, как сказал Kюльман, есть вещи совершенно необъяснимые; например, как так вышло, что сербский ответ на ультиматум не был немедленно напрямую передан в Берлин через нашего посланника в Белграде и что Берлин положился на передачу через венское посольство и спокойно ждал, пока то не перешлет его с опозданием на 48 часов! Здесь больше нет возможности верить в случайность. На мое замечание, что очень жаль и даже фатально, что он, Kюльман, в решающие дни отсутствовал в Лондоне, он ответил: его присутствие не могло ничего изменить после отправки ультиматума. Он получил подтверждение этому со стороны английских политиков. Также он не хотел возвращаться, пока его не отзовет Лихновски, чтобы того не оскорбить. Лихновски любил действовать один. В конце концов Л. телеграфировал ему в весьма ненастойчивой форме, что, может быть, было бы неплохо, если бы он вернулся. После этого он поехал и прибыл в Лондон 29 июля. О намерении Австрии форсировать войну он впервые узнал от брата Чарли, еще до отправки ультиматума, когда тот сказал ему, что Дрезднер банк определенно рассчитывает на конфликт и уже ликвидирует дела. Тогда правительство в Берлине должно быть информировано по крайней мере столь же рано, как и Дрезднер банк. Мнимая неосведомленность берлинского правительства здесь довольно сомнительна. Подводя итог, Kюльман сказал о своей карьере, что ему постоянно приходилось выполнять задачи и политические директивы (Багдадская железная дорога, Брест-Литовск и т. д.), которые он не одобрял. В этом, вероятно, и заключается причина его равнодушия и в конечном счете катастрофического влияния на немецкие судьбы. – Авантюру Kаппа он, конечно, не одобряет; но сказал, что при всеобщей мягкотелости и тряпичности нашей внутренней политики государственных изменников и пальцем не тронут. Я должен запомнить его слова: и пальцем! Он-то, конечно, не задумываясь поставил бы их к стенке. – В целом у меня снова создалось впечатление об умнейшей, прозорливой политической голове, но без всякой страсти или силы убеждения: для его внутреннего существа Германия, чью судьбу ему доверили в решающие мгновения, ничего не значит; любая любовная авантюра значит больше.

Лугано. 19 марта 1920. Пятница

Kапповский гротеск окончен; Kапп и Людендорф, говорят, бежали из Берлина. Правительство Эберта выдало ордера на арест Kаппа, Бауэра, Ягова и компании. Но в Берлине, Лейпциге, Нюрнберге, Хемнице, Дрездене, Рурской области повсюду еще идет ожесточенная борьба между рабочими и рейхсвером, и правительство Эберта снова занимает фронт против левых. – В Бриссаго на автомобиле с Вильмой и Жаком и на Монте-Верита осмотрел немецкий детский дом. 52 бедных немецких ребенка, которых здесь содержат как жертв войны. Жертвы блокады, в сущности, ужаснее, чем мертвые на полях сражений.

Лугано. 20 марта 1920. Суббота

С утра пораньше отправился в Моркоте и Гравезано. Прекрасные фрески Чинквеченто в церкви в Моркоте. Торжественная утренняя тишина, кипарисы. Весна. М[акс] [Гёртц] сказал, очень точно, что природа здесь столь божественна и строга, что чувствуешь сильнее, чем у нас, как всё с невероятной скоростью устремляется к тлению. – Носке вчера подал в отставку; сегодня он снова остается. Депеши рисуют картину нарастающего рабочего восстания. Может еще оказаться верным то, что я позавчера сказал Kюльману: только это и есть настоящая революция. В Берлине толпа в разных местах захватила и забила насмерть офицеров уходящих авантюристских войск. Ожесточение народных масс против военных, кажется, беспредельно; их чувство силы вследствие победоносной всеобщей забастовки сильно возросло. Противостоит этому развалившийся, полупредательский рейхсвер и слабое, нерешительное правительство. Так выглядит игра, по крайней мере отсюда. Но что происходит на востоке, неизвестно; лишь то, что Силезия и Восточная Пруссия, по-видимому, еще стоят за Людендорфа и Kаппа. Итальянский консул, который в четверг без возражений выдал мне визу в паспорт, остановил меня сегодня на променаде и попросил отложить мою поездку на несколько дней, parce qu’il y avait une petite difficulté («потому что есть маленькая трудность»); звонили из Берна: «Вы дипломат; тогда это не так просто». Но генеральный консул граф Kачча сам поедет в понедельник в Берн и хочет обсудить дело с посланником. Я смогу выехать, возможно, в среду.

Лугано. 21 марта 1920. Воскресенье

Собственно, мы хотели ехать сегодня. Из-за вчерашнего заявления остались и после полудня отправились с Вильмой и Жаком на моторной лодке в Моркоте и Понте-Трезе. Вернувшись, встретили на променаде Kюльмана, который еще вчера хотел в Палланцу. Он пробормотал, что итальянцы, по-видимому, всё еще живут в состоянии войны, он хочет завтра утром через Милан, не останавливаясь там, поехать в Женеву. Очевидно, ему тоже аннулировали визу и вернули лишь при условии, что он не будет задерживаться в Италии. И это спустя полтора года после окончания войны.

Лугано. 22 марта 1920. Понедельник

Вильма с детьми уехала через Милан.

Лугано. 23 марта 1920. Вторник

После полудня на автомобиле через Мендризио в Kьяссо.

Лугано. 24 марта 1920 Среда

На автомобиле снова в Бриссаго. Монте-Верита. Немецкие дети. Неимоверная радость при виде «шоколадного дядюшки». Уродство и убожество еще поразительнее, чем в первый раз.

Лугано. 26 марта 1920. Пятница

Мое визовое дело тянется. Утром говорил с генеральным консулом графом Kачча, который едет после полудня в Берн. Он хочет побеседовать с посланником, моим старым другом Орсини-Бароне. Намекнул на большевизм; это «пугало» правительств. Я сказал ему совершенно правдиво, что мое единственное соприкосновение с ним – официальные переговоры летом 1918 года. – Сегодня впервые после государственного переворота снова вышли берлинские газеты. Voss[ische Zeitung] и Tageblatt. Участие Людендорфа, к сожалению, кажется, вне сомнений. Угнетает сознание, что эта чудовищная политическая бездарность диктаторски направляла нашу судьбу с 1916 по 1918 год, в самый страшный период немецкой истории. Людендорф и Бауэр уже тогда были решающими фигурами и, как теперь с ужасом понимаешь, ввергли Германию в пропасть с тем же узколобым ослеплением, с каким теперь затеяли смехотворный путч. Настоящее бросает на прошлое поистине ужасающий свет. Мы пали жертвой политических идиотов и авантюристов, а не великих и несчастных генералов. Эта авантюра ретроспективно замарывает нашу историю. Людендорф низвел себя до гениального идиота-профессионала, который одновременно был безрассудным игроком, ставящим всё на кон; до военного эквивалента «немецкого профессора», который из-за профессиональной одержимости сбрасывает с себя всякие этические узы и даже теряет рассудок: трагикомическая фигура в