достоинства, унижаемого языком бранным, суесловием жалким, непристойною смесию Божественных сказаний с ложью и клеветами. «Я невинен и бедствую в изгнании, – говорит он, – добрые жалеют обо мне, следственно не ты! Пождем мало: истина не далеко». Доселе можем осуждать изгнанника только за язвительность жалобы и за то, что он наслаждению мести, удовольствию терзать мучителя словами смелыми пожертвовал добрым, усердным слугою: по крайней мере еще не видим в нем государственного преступника и не можем верить обвинению, что Курбский хотел будто бы назваться государем ярославским. Но, увлеченный страстию, сей муж злополучный лишил себя выгоды быть правым и главного утешения в бедствиях: внутреннего чувства добродетели. Он мог без угрызения совести искать убежища от гонителя в самой Литве, к несчастию, сделал более: пристал ко врагам отечества. Обласканный Сигизмундом, награжденный от него богатым поместьем Ковельским, он предал ему свою честь и душу; советовал, как губить Россию; упрекал короля слабостию в войне; убеждал его действовать смелее, не жалеть казны, чтобы возбудить против нас хана, и скоро услышали в Москве, что 70 000 литовцев, ляхов, прусских немцев, венгров, волохов с изменником Курбским идут к Полоцку; что Девлет-Гирей с 60 000 хищников вступил в Рязанскую область…

Сия последняя весть изумила царя: он ехал тогда на богомолье в Суздаль, всякой день ожидая новой шертной грамоты от хана, который обещал ему и мир, и союз. Грамота в самом деле была написана, и посол Иоаннов Афанасий Нагой уже готовился к отъезду из Тавриды; но золото Сигизмундово все переменило: взяв его, Девлет-Гирей устремился на Россию, беззащитную, как он думал, ибо король писал к нему, что Иоанн со всеми полками на ливонской границе. Обманутый дружелюбными уверениями хана, царь действительно распустил наши полки украинские, так что в Рязани, осажденной Девлет-Гиреем, не было ни одного воина, кроме жителей. Она спаслася геройством двух любимцев государевых, боярина Алексея Басманова и сына его Федора, которые, находясь тогда в их богатом поместье на берегу Оки, первые известили царя о неприятеле, первые вооружились с людьми своими, разбили несколько отрядов ханских и засели в Рязани, где ветхие стены падали, но где ревность, неустрашимость сих витязей вместе с увещаниями епископа Филофея84 одушевили граждан редким мужеством. Крымцы приступали днем и ночью без успеха: трупы их лежали грудами под стенами. Действие нашего огнестрельного снаряда не давало им отдыха и в стане. Узнав, что Иоанн в Москве, что воеводы Федоров и Яковлев с царскою дружиною уже стоят на берегу Оки, что из Михайлова, из Дедилова идет к ним войско, что смелые наездники российские везде бьют крымцев, приближаясь к самому их стану, Девлет-Гирей ушел еще скорее, нежели пришел; не дождался и своих отрядов, которые жгли берега Оки и Вожи. За ним не гналися; но ширинский князь его, Мамай, хотев долее грабить в селах Пронских, был разбит и взят в плен с 500 крымцев; на месте легло их более трех тысяч. Чрез 6 дней все затихло: уже не было слуха о крымцах. Иоанн, оставив царицу и детей в Александровской слободе, выезжал из Москвы к войску, когда Басмановы донесли ему о бегстве неприятеля: личная доблесть и слава сих двух любимцев еще более оживляла его радость; он дал им золотые медали.

Внимание государя обратилось на Полоцк: и там мы торжествовали, к стыду изменника нашего и гордого пана Радзивила, главного воеводы Сигизмундова. Они расположились станом в двух верстах от города, между реками Двиною и Полотою, в надежде, что возьмут его одним страхом или изменою; но воевода полоцкий, князь Петр Щенятев, ответствовал на их предложения выстрелами, а бывший царь казанский Симеон, князья Иван Пронский, Петр и Василий Оболенские-Серебряные спешили из Великих Лук зайти неприятелю в тыл, ибо государь, угадывая действие советов Курбского, заблаговременно усилил полки свои на сей границе. Радзивил не имел доверенности к Курбскому (такова участь предателей!): вопреки его мнению опасался битвы, в коей мог быть между двумя огнями; 17 дней стоял праздно; терял людей от выстрелов из крепости и 4 октября перешел на литовскую сторону Двины. Сего не довольно: воеводы московские, изгнав литовцев, взяли приступом [6 ноября] Озерище, и славный победитель Шуйского не сделал ни малейшего движения, чтобы спасти сию важную крепость. В ту же осень князь Василий Прозоровский85 отразил литовцев от Чернигова и, взяв знамя пана Сапеги86, заслужил царскую милость. Зимою Курбский с 15 000 воинов королевских входил в область Великих Лук; но подвиги его состояли единственно в разорении сел, даже монастырей. «То сделалось против моей воли, – писал он к Иоанну, – нельзя было удержать хищных ратников. Я воевал мое отечество так же, как Давид, гонимый Саулом, воевал землю Израильскую».

К общему распоряжению короля принадлежали и действия воевод его в Ливонии: чтобы способствовать успехам хана и Радзивила, он велел князю Александру Полубенскому87 и другим своим воеводам идти к Мариенбургу88, Дерпту, в область Псковскую. Было несколько дел, довольно важных89: в одном храбрый витязь Иоаннов Василий Вешняков90 разбил неприятеля, а в другом князь Иван Шуйский и меньший Шереметев91 уступили ему поле битвы. Литовцы не могли овладеть Красным; не могли защитить окрестностей Шмильтена, Вендена, Вольмара, Роннебурга92, откуда мужественный воевода Бутурлин вывел 3200 пленников, за что государь прислал к нему золотые медали. Силы литовцев были разделены: они сражались и с нами, и с шведами; последние же на сухом пути с ними, а на море с датчанами, за спорную Ливонию, к удовольствию Иоанна, который внутренне смеялся над их усилиями, считая себя единственным ее законным государем.

Иоанн надеялся еще далее распространить пламя войны Ливонской и найти нового, усердного сподвижника против короля Сигизмунда в великом магистре немецком Вольфганге93, ибо сей древний орден, утратив свое бытие в Пруссии, был восстановлен в Германии, более именем и обрядами, нежели духом и характером. Вольфганг писал к царю, что он мыслит с помощию императора завоевать Пруссию, желает союза России, дабы общими силами наступить на Сигизмунда, и шлет послов в Москву; они действительно приехали (в сентябре 1564 года) с письмами от императора Фердинанда и магистра, но единственно для того, чтобы исходатайствовать свободу пленнику, старцу Фирстенбергу: не было слова о союзе и войне. Государь с досадою ответствовал, что магистр ныне говорит одно, а завтра иное; что если Вольфганг отнимет у Сигизмунда Ригу и Венден, то царь пожалует ими Фирстенберга; что императору не будет ответа, ибо он писал к царю не с своим, а с чужими послами.

Таким образом, измена Курбского и замысел Сигизмундов потрясти Россию произвели одну кратковременную тревогу в Москве. Но сердце Иоанново не