же городу. До Лидзбарка, конечно, уже добрались новости о мятеже в Литве, о фарсе, который там назвали сеймом, выбрав себе великим князем какого-то московита, о том, что его величество сам вот-вот уже выступит из-под Варшавы, где собирается большое войско, для подавления этого мятежа.

— Что нам делать, ваше преосвященство? — обратился к князю-епископу лидзбаркский каштелян. — Мне поднять гарнизон и призвать шляхту на подмогу?

— А это спасёт нас от армии курфюрста, если тот пришёл с недружественными намерениями? — невесело усмехнулся святой отец, который по совместительству ещё и правил всей Вармией от имени короля Речи Посполитой.

— Нет, владыка, — решительно ответил каштелян. Он был уверен, что князь-епископ и без него знает ответ и не нуждается в нём, однако не мог же промолчать, раз его спрашивают.

— Тогда нет смысла и огород городить, сын мой, — тем же тоном проговорил князь-епископ Варминский. — Отправь к курфюрсту делегацию, лучше всего тебе самому возглавить её, я дам пару ксендзов для представительности. Выясни, что ему нужно от нас, и пригласи его в мой замок на обед. Уж отобедать со мной курфюрст точно не откажется.

Князь-епископ дела решать предпочитал за обеденным столом, считая, что человек хорошо накормленный и выпивший вина, всегда будет более склонен согласиться на предложения и увещевания, нежели голодный и оттого злой.

Однако как только в просторный зал, где князь-епископ решил устроить небольшой пир по случаю визита курфюрста, вошёл сам виновник торжества вместе с генералом Оттенгартеном и графом Вальдеком, правитель Вармии понял, с этими договориться не выйдет. Либо воевать, либо соглашаться на все их предложения. А в том, что предложения гостей его не устроят, князь-епископ ничуть не сомневался.

Началось всё, правда, довольно пристойно. Курфюрст, хотя и был лютеранином, однако никакого презрения, свойственного протестантам по отношению к католическому духовенству, выказывать не стал. Но и за благословением не обратился, как и сопровождавшие его военные. Он широким шагом прошёл за стол, сел на назначенное ему место по правую руку от хозяина. Но стоило только князю-епископу подняться из своего кресла, чтобы провозгласить первый тост, как курфюрст остановил его нетерпеливым жестом.

— Я не стану пить здравицу королю польскому, — решительно заявил он, — потому что более не признаю его своим сюзереном. Он потерял всякое право так именоваться с тех пор, как отрёкся от Литвы в своём манифесте, объявив те земли Новой Польшей, по образу Великой и Малой Польши. Я не желаю, чтобы Пруссия и Бранденбург в будущем обратились в ещё какую-нибудь Польшу, и, уверен, та же судьба ждёт и Королевскую Пруссию.

О манифесте князь-епископ знал и не одобрял его, однако мог делать это только молча, потому что, хотя он и был сенатором, однако голос его в сенате Речи Посполитой весил не слишком много. К тому же часть его земель уже находилась под властью воеводы мальброкского, что не добавляло князю-епископу политического веса.

— Тогда с чем вы прибыли в Лидзбарк, сын мой? — спросил у курфюрста князь-епископ, садясь на своё место и понимая, что пир уже идёт не по плану.

— Чтобы провести с вами переговоры, ваше превосходительство. — Иоганн Сигизмунд намеренно обратился к князю-епископу самым нейтральным титулованием, подчёркивая, что говорит сейчас с князем мирским, равным себе, но никак не с духовным лицом, ведь как лютеранин он католического священства не признавал. — У меня уже составлен договор о семи пунктах, однако в ходе переговоров мы можем что-то убрать или как-то расширить его.

— Переговоры проводить лучше на сытый желудок, сын мой, — решил настоять на своём князь-епископ, — а потому прошу вас отдать должное моей кухне и вину.

Курфюрст не стал спорить, после лагерной стряпни, которую готовили на костре, хотя и довольно сносно, он рад был отведать нормальной пищи, приготовленной на кухне и по всем правилам кулинарного искусства. И уж князь-епископ тут в грязь лицом не ударил: его повара расстарались для дорогого гостя, да и вина из Италии он для курфюрста не пожалел. И всё же сильно добрее после пира тот не стал, да и на решительности его намерений выпитое итальянское никак не сказалось.

— Первый же пункт вашего договора совершенно неприемлем, — заявил князь-епископ, когда после пира они собрались в кабинете, чтобы провести-таки переговоры. Откладывать их в долгий ящик курфюрст явно не собирался и без результата покидать Лидзбарк-Хайльберг не хотел. — Это же прямая измена его величеству королю Речи Посполитой.

— Вы ещё не поняли, нет больше никакой Речи Посполитой, — едва удержался от того, чтобы повысить голос на собеседника, курфюрст. Пускай он и другой веры, сана католического епископа не признаёт, однако и кричать на него вряд ли будет хорошей идеей. — Король Сигизмунд сам уничтожил её своими манифестами против Литвы. Вы ведь знакомы с ними, не так ли?

Конечно же, князь-епископ был знаком с текстом манифестов, ведь их оглашали в церквях Вармии, и это никак не могло пройти мимо него.

— А вы понимаете, как далеко в этом может зайти король Польский? — продолжил давить курфюрст. — Сегодня Литва, а кто завтра? Варминское епископство пользуется определёнными льготами и преференциями, полученными двести лет назад. Но ведь тогда Литва была отдельным государством в личной унии с польскими королями, а после был Люблинский сейм, закрепивший унию, и не прошло и полсотни лет, как Литвы уже нет, а вместо неё Новая Польша. Закончились её привилегии, и без того сильно урезанные после Люблина. А что будет дальше? Кто следующий? Пока ваше епископство ещё Королевская Пруссия, но быть может не при вашей власти, так при вашем преемнике, она вполне может стать ещё одной Польшей. А земли Варминского епископства поделят на староства и раздадут польской шляхте.

— Литва восстала и за то несёт справедливую кару, — возразил, правда, без прежнего запала епископ.

— Пока никакой кары она не несёт, — разумно заметил курфюрст. — Одно вторжение уже отбито с великими для коронной армии потерями, а второму недавно избранный великий князь Литовский уже готовит хорошенькую взбучку прямо под Белостоком.

— Господь ещё покарает литовских магнатов за их гордыню, — провозгласил, будто с амвона, князь-епископ. — И отдельно за то, что они поставили над собой московитского князя.

— Король Сигизмунд сам активно лез на московский престол, даже сына своего не пустил, когда его звали, — напомнил курфюрст, — а теперь получает закономерный ответ на собственную гордыню. Не стоило ему лезть на Москву: даже разобщённая она сильнее нас. Примером тому Смоленск, который осаждали больше года и пришлось убираться несолоно хлебавши, да Плесков, — он назвал Псков на немецкий манер, — который не смог взять великий Баторий, хотя и