армию и пойдёт войной на нас. В этот раз он рассчитывал на курфюрста, но тот предал его, а что будет, если курфюрст предаст нас?

— Однако если мы вторгнемся на коронные земли, — разумно возразил Януш Радзивилл, — поляки сплотятся против нас. Все помянутые вами Замойские, Потоцкие, Конецпольские, Опалинские сами придут на помощь королю со своими хоругвями. И тогда нам придётся драться со всей Польшей.

— Но на польской земле, — заявил я, — а не на литовской. Хотя дома и стены помогают, однако по литовской земле уже дважды проходила коронная армия, и до сих пор идёт война между лисовчиками и разбойниками. Когда коронные войска придут в третий раз, кто поверит нам, что мы можем защитить эту землю?

— Но какова будет цель нашего вторжения в коронные земли? — разумно поинтересовался князь Януш Радзивилл.

— Принуждение короля к миру, — у меня уже был готов ответ. — Новый сейм в Варшаве, который подтвердит отделение Литвы от Польши, положит конец Речи Посполитой.

— Но сделать это, — покачал головой Ходкевич, — можно лишь взяв Варшаву, а для этого мало победить коронную армию в поле. Нужны ещё и тяжёлые пушки, которых у нас нет. И взять их неоткуда.

— Здесь мы можем рассчитывать только на курфюрста, — ответил я. — Не лучшее решение, но другого у нас просто нет. Пока он не может переметнуться к королю, а значит, будет с нами до конца. Если нам удастся разбить Жигимонта ещё раз и осадить Варшаву, он рад будет поделиться с нами тяжёлыми пушками, чтобы после победы принять участие в сейме и закрепить там независимость Пруссии и переход к ней захваченных им земель.

— Если, Михаил Васильевич, — мрачно заметил князь Януш, которому идея переходить в наступление и вторгаться в коронные земли пришлась явно не по душе, — слишком много «если» в вашем плане, и коли хоть одно сработает не в нашу пользу, всё может обернуться грандиозным провалом.

Что нам всем грозит в случае провала, я даже гадать не хотел. Если прежде знал, что меня скорее всего отправят на Родину, к царственному дядюшке, то теперь, когда в Москве скоро может не стать царя, перспективы становились всё мрачнее и мрачнее, вплоть до плахи или заключения в каземат, а в том, что из тюрьмы когда-нибудь выйду, я был совсем не уверен. Слишком уж я опасен самим фактом своего существования для очень и очень многих, начиная с той самой семибоярщины, что сговаривается теперь с королём шведским, и заканчивая Сигизмундом Польским, который ко мне тёплых чувств не питал.

— Победа при Белостоке ничего не решила, — продолжал гнуть свою линию я, — у короля осталась армия, он сохранил кавалерию — главную ударную силу. Если он получит войска магнатов, которым пообещает большие наделы в Литве, а он пообещает, ведь никто в этом не сомневается, верно, панове? Так вот с этими войсками он сможет ударить не только на Гродно, но и на Брест, и на Минск. А мы не можем позволить себе дробить войска, ведь далеко не вся Литва поддерживает мятеж.

Конечно все помнили о Пацах. Те открыто не поддержали короля, однако ни единого человека не дали в нашу армию. И даже волонтёров с их обширных земель к нашему войску не присоединилось ни одного. А значит, как только грянет следующее вторжение, мы вынуждены будем относиться к ним как к врагам, ожидая удара в спину, как и от курфюрста. И кроме Пацев были магнаты, недовольные избранием московитского князя на литовский престол. Чего ждать от них — никто не знал. Могут и поддержать нас, смирив гордыню, а могут, увидев предательство Пацев и курфюрста, решить, что сила не за нами, и ударить в спину. Вот тогда-то вся наша затея с мятежом и независимой Литвой и провалится с треском, похоронив нас под обломками.

— Мы должны наступать, пока можем, — продолжал я. — Пока в королевском войске разброд, не хватает пехоты и только татарские хоругви уберегают его от дезертирства. Спустить липков с поводка, чтобы разоряли округу на пути коронной армии, схватывались с татарскими разъездами, прикрывающими его.

— Липки — не лисовчики, — покачал головой князь Януш Радзивилл, — могут снова отказаться идти в коронные земли и разорять их. Их мурзы не такие, как пятигорские князья: на словах верны присяге великому князю, а на деле поглядывают в сторону Варшавы, как бы чего не вышло.

— Надо объяснить им, — ответил я, — что они уже подняли оружие против ляхов, пускай и на литовской земле. И теперь для Короны Польской, они такие же враги и мятежники, как мы или те же пятигорцы. И с ними, басурманами, никто уже не будет вести переговоры. Их просто пустят под нож. При этом не важно: начнут они разорять коронные земли или нет. Отсидеться в стороне в случае нашего поражения уже ни у кого не выйдет.

Все знали о патологической мстительности короля Сигизмунда, от которой пострадал даже князь Януш Радзивилл. Пускай и не лишившийся должности подчашия, однако фактически потерявший весь политический вес и отправленный в бессрочную опалу за участие в Сандомирской конфедерации. Хотя тогда всё было в соответствии с законами Речи Посполитой. Однако после проигранной битвы под Гузовом, когда князь Януш официально примирился с королём, в большую политику он так и не вернулся. И это один из виднейших магнатов, князь из рода Радзивиллов, что уж говорить о каких-то липках. Никто и не вспомнит о том, что они делали, когда головы полетят. Надеюсь, мурзы их это понимают не хуже моего, ведь малая война Александра Лисовского против фальшивых лисовчиков никак не заканчивалась, несмотря на очевидные успехи лёгкой кавалерии пана полковника и его хоругвей.

— Вы выбрали весьма опасную стратегию, Михаил Васильич, — заявил Ходкевич, — однако вы наш великий князь, мы сами предложили вам корону, и последнее слово всегда за вами. Раз вы говорите, что надо идти в Корону Польскую вслед за Жигимонтом — Литва пойдёт.

Ловко он переложил ответственность на мои плечи, сняв её с себя, а заодно и с князя Януша, однако на то я теперь и великий князь. Деваться некуда, придётся соответствовать.

* * *

Сразу же после того как коронное войско покинуло лагерь под Белостоком, король засел за письма. Он писал их целым днями. Сочинял, пока трясся в карете по дорогам и пока ждал, когда разберутся с очередным затором, мешающим ехать дальше. Он диктовал их своему секретарю, одному из ксёндзиков, приставленных к нему епископом Гембицким, который был заодно и секретарём великим коронным. Ксёндзик быстро записывал