Но вместе с этим он забрал у Ласточки нечто большее, чем просто надежду. Здание померкло и стало черно-белым, как и все остальное. Красная кровь на чужой куртке забрала с собой все краски из ее жизни.

– Я не буду мстить. Этой пулей ты уничтожил нас обоих. Ты лишил меня частички моей души.

Щегол достал пистолет, что на всякий случай прихватил с собой. Ладони непривычно вспотели и задрожали. Прицелиться в Огинского стало невыносимо сложно. А еще сложнее было решиться нажать на курок. Следовало убить его. Закончить всю эту кровавую драму, что он затеял много лет назад. Следовало ступить на эту точку невозврата хотя бы из уважения к Соколу. Сорока прикоснулась к плечу Щегла. Он чувствовал, как дрожали ее руки, а плечи ходили ходуном от шока.

– Ты уверен, что хочешь этого?

– Я не знаю, но мы не можем просто остаться в стороне. – Щегол прекрасно понимал, что после убийства не сможет оправиться, а вероятно, сойдет с ума ровно так же, как Сокол. Но как можно было оставаться в стороне, когда он пожертвовал собой ради их спасения, а Щегол страшится спустить курок?

– Помнишь, что ты задолжал мне желание? – Сорока свела брови над переносицей. – Не делай этого. Я не хочу, чтобы это бремя взвалилось на твои плечи. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Щегол, пожалуйста. Не становись чудовищем. Их в моей жизни было слишком много. И никто из них так и не смог выбраться к свету.

Щегол взглянул на Сороку, и в глазах защипало. Словно кто-то вонзил множество иголочек и заставил выбирать между Сорокой и чувством долга. Щегол пообещал Сороке свою заботу и уже давно всучил ей свое сердце в руки. Но жизнь в Гнезде рядом с Соколом научила играть честно и жестко. Нельзя просто смотреть, как убивают близкого человека. Нельзя бездействовать, а потом жалеть. Щегол тяжело вздохнул, он не успел нажать на курок, как неизвестные люди замелькали перед глазами. Сначала это было похоже на галлюцинацию, что появляется от длительного стресса, но эти люди были реальны. Двое мужчин в форме скрутили руки Огинскому и прижали его к грязному полу, вжимая бледное лицо в лужу. Щегол видел его безэмоциональное выражение лица, словно это вовсе не Огинский убил человека, за которым охотился столько лет. Не было ожидаемой радости, не было разочарования после поимки. На его лице было абсолютное ничего. Словно после выстрела с Огинского слетела маска одержимого безумца, и перед Щеглом осталась лишь пустая оболочка.

– Павел Викторович Огинский, вы арестованы за убийство и превышение должностных полномочий. – За спиной Щегла раздался голос незнакомого мужчины, что вальяжной походкой направлялся к месту задержания. – Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. – Мужчина взглянул на Щегла и жестом указал на пистолет. – Лучше спрячьте это. – Он протянул руку, чтобы представиться. – Красиков Роман Иванович.

Это последнее, что слышал Щегол, прежде чем мутная завеса накрыла его. Люди мелькали перед глазами, уводили Огинского в милицейский «бобик», допрашивали их всех и фотографировали тело Сокола. Единственное, что намертво осело в памяти Щегла, это как Ласточка обнимала Романа Ивановича, когда он только пришел. Когда все закончилось, он не знал, куда она исчезла. У здания остались лишь Щегол, Сорока и Чиж, что курил в стороне. Как будто ничего не было. Не было убийства, Ласточки, Огинского и всех этих людей. Как будто не было Птиц и все воспоминания – вода, что сочилась через сито и оставляла после себя осадок в виде лица Сороки. Щегол быстро заморгал, приводя себя в привычное состояние. Сорока жалась к Щеглу, не выпускала его рукав из своих рук и смотрела куда-то так отрешенно, будто сама еще не отошла от случившегося.

– Я сейчас вернусь. – Щегол провел по ее холодным рукам.

– Куда ты? – Сорока вздрогнула и вцепилась крепче.

– Хочу с Чижом поговорить. – Он поцеловал ее в макушку светлых волос. – Подождешь пару минут?

Сорока неохотно кивнула и отпустила руку Щегла, чтобы тот смог уйти. Чиж сидел на ступеньках крыльца и держал сигарету между пальцев, изредка потягивая ядовитый дым. Он не сразу заметил появление Щегла и задумчиво смотрел на струйки дыма, что растворялись на воздухе.

– Раньше ты вроде не курил. – Щегол сел рядом. – И запах тебе не нравился.

– Теперь курю. И люблю этот запах. – Чиж рассмеялся. – Своего рода свидание, диалог с самим собой, исповедь.

Щегол кивнул. Ответ был на поверхности и не стоил того, чтобы рыться в чужой душе. С неба посыпались капли-слезы, словно кто-то был против зажженной сигареты в руке Чижа. Он поднял голову к небу и довольно улыбнулся, затаптывая бычок ботинком.

– Куда вы теперь? Подбросить до Гнезда? Мне в лес нужно заехать. – Чиж поднялся со ступеньки и отряхнул испачканные штаны.

– Мы своим ходом. – Щегол пожал руку Чижу. – Удачи тебе.

– Прорвемся еще. – Чиж хлопнул по ладони Щегла, давая ему пять.

Каждый жест Чижа был чужим. Каждое слово и поступок были заимствованы и пробуждали в душе тоску, что, казалось, давно утихла. Раз уж ему спокойнее проживать боль, присваивая себе все, что было свойственно другому, объединяясь с ним в одного человека. Если, сливаясь воедино с мертвым другом, чувствуешь, что боль утраты не жжет изнутри, а дышать становится спокойнее. Пусть будет так. Щегол смотрел в удаляющийся силуэт и надеялся, что он действительно прорвется, ведь теперь у него есть доброжелательный покровитель.

– Что будет теперь? – Сорока сама подошла к Щеглу.

– Ты о чем?

– Все закончилось. И я очень сомневаюсь, что у тебя осталось желание возвращаться в Гнездо. – Сорока поджала губы, а после улыбнулась. – И я не виню тебя. Будь я на твоем месте, я бы тоже хотела вернуться домой после всей этой задницы.

– А чего хочешь ты?

– Не надо этого. – Сорока отмахнулась. – Ласточка тоже вечно следовала за Соколом. И где они оказались? Ты не должен жертвовать чем-то ради меня, а я ради тебя.

– Сорока, послушай, – Щегол взял ее руки в свои. – Если ты хочешь остаться и продолжать жить в домике в лесу, я останусь с тобой. Если решишься уехать, я с радостью. Начнем жизнь с чистого листа, будем работать на скучной работе и смотреть дешевые фильмы. Можем даже завести собаку или кота. Все, что твоей душе угодно.

– Ты серьезно? – Она нахмурилась и отшатнулась. – Я просидела как сыч в норе двенадцать лет. У меня нет образования, документов. Щегол, у меня даже имени нет!

– Сокол всегда говорил, что, начиная с